Вскоре копы приводят Генриетту. Дамочка удивлена, что не мешает ей оставаться привлекательной. Черт побери, умеет же она выбирать одежду!

На ней жакет лимонного цвета, явно сшитый на заказ там, где умеют делать такие штучки. Его дополняет коричневая шелковая юбка и панама под цвет жакета, украшенная коричневой лентой. Добавьте к этому коричнево-белые кожаные туфельки и шелковые чулки телесного цвета.

– Доброе утро, Лемми, – произносит она, словно мы с ней давние друзья. Потом улыбается и спрашивает: – Что происходит? Я никак под арестом? И я бы очень попросила вас снять шляпу в присутствии леди.

– Перебьетесь, сестренка, – отвечаю ей. – И послушайте меня. Я пока не решил, как поступить: арестовать вас, оставить на свободе как важного свидетеля или допросить с пристрастием. Но когда я говорю с подозреваемыми, шляпу снимать я не обязан, если мне этого не хочется. Ваши правила хорошего тона оставьте при себе, а то вы начинаете меня утомлять. Это понятно?

Генриетта смотрит на меня так, словно ей залепили дубинкой между глаз. Вам интересно, удивлена ли она? Честно говоря, плевать мне на ее удивление. Ночью она разыгрывала передо мной спектакль и, видимо, решила, что теперь может водить меня на веревочке. А утром – такой сюрприз! Тут не только удивление, но и дрожь возьмет.

– Понятно. – Ее тон стал совсем холодным. – И что дальше?

– А вот что, дорогуша. Я решил возобновить следствие по делу о смерти вашего мужа. Я пришел к выводу, что Грэнворт Эймс был убит. Подозреваю, вы знаете гораздо больше, чем рассказали до сих пор. Я также склонен считать, что вы утаиваете от меня свою причастность к появлению фальшивых облигаций. Я могу выдвинуть против вас обвинение в попытке обналичить в банке Палм-Спрингс фальшивую именную долларовую облигацию, заранее зная, что она фальшивая. Как вам такой расклад?

– Меня это особо не интересует, – отвечает Генриетта. – Мне вообще не нравится происходящее, особенно ваше сегодняшнее поведение. Вы ведете себя как свинья. Наверное, после минувшей ночи вы подумали…

– Довольно глупостей, Генриетта, – отвечаю я. – И оставьте эти ваши штучки. Думаете, прежде дамочки не пытались провести меня на мякине? Это старые уловки. Вы опасались, что я арестую вас прямо на ранчо, и решили охмурить меня по полной. А вдруг раскатаю губу и поддамся? Только не забывайте: парни тоже умеют облапошивать дамочек. Просто методы у них несколько другие.

– Да, – усмехается она. – Догадываюсь, зачем вы устроили Фернандесу весь этот мордобой. Хотели мне показать, что вы настоящий, порядочный мужчина, а не дешевый бахвалящийся федеральный коп. Теперь мне понятно.

– Отлично, сестренка. Уж какой есть. И теперь, когда картинка в вашей головке прояснилась, вы ответите на мои вопросы, иначе вам станет очень не по себе.

– Неужели? – дерзко спрашивает она. – А вдруг я не захочу на них отвечать? Что, если я вообще не отвечу ни на один вопрос, пока здесь не появится адвокат?

– Ну что ж, желаете адвоката – будет вам адвокат. Но если он здесь появится, вас сегодня же отправят в Нью-Йорк, чтобы тамошняя полиция поговорила с вами по-другому. Уж они-то вытрясут из вас все, что им нужно. Можете звонить вашему адвокату.

Генриетта снова улыбается. Насмешливо. Она смотрит на меня как на что-то мерзкое, выползшее из-под камня.

– Я понимаю свое положение, поэтому отвечу на ваши вопросы. Только чертовски жаль, что я не мужчина. Я бы сейчас отдубасила вас вдоль и поперек и выбила бы все ваше поганое самодовольство и тщеславие. И вот еще что, – Генриетта все больше входит в раж, – я нашла для вас более подходящее имя. Напрасно вас назвали Лемми. Вас следовало бы назвать Паршивцем. Это имя лучше отражает вашу натуру.

Достаю лист бумаги, беру из стаканчика карандаш, потом жду. Подняв глаза, вижу, как Генриетта вынимает из сумочки сигарету.

– А кто вам разрешил курить? – спрашиваю я. – Вы находитесь в отделении полиции. Задержанным курить запрещено. Уберите сигарету.

Генриетта вспыхивает, краснеет от злости, но убирает пачку обратно. Я одновременно достаю из кармана пачку «Кэмела» и неторопливо выуживаю сигарету. Она смотрит, как я закуриваю. Чувствуется, Генриетта готова убить меня на месте и не пожалеть о содеянном.

– Хватит артачиться, – говорю ей. – Приступим к вопросам. Какая одежда была на вас вечером двенадцатого января, когда вы приехали из Коннектикута в Нью-Йорк? Начните со шляпы.

Она улыбается. Эта дамочка всерьез умеет выводить из себя.

– Могу и не вспомнить. Как-никак прошло больше полугода. Но постараюсь. Вы, наверное, хотите знать все, вплоть до цвета моего нижнего белья.

Генриетта награждает меня еще одной язвительной улыбкой, густо пропитанной ядом.

– По правде говоря, я как-то не подумал о вашем нижнем белье, – усмехаюсь я. – Но раз уж вы вспомнили, расскажете и о нем!

Она вскакивает со стула.

– Вы гнусная горилла! – заявляет она, побелев от ярости. – Я…

– Садитесь, сестренка, и довольно ваших выплесков, – говорю ей. – Мне нужно описание одежды, которая в тот вечер была на вас, включая цвет нижнего белья. Как помните, вы сами предложили. Если вздумаете упрямиться, мое терпение лопнет. Тогда я позову надзирательницу. Она вас обыщет, потом разденет догола и сфотографирует на предмет родимых пятен. Кстати, они очень помогают в поисках. Так что больше не злите меня и отвечайте на мои вопросы как пай-девочка.

Генриетта плюхается на стул. Она почти задыхается от злости.

– Итак, дорогуша, – спокойным и почти нежным голосом говорю я. – Возвращаемся к вашей одежде. Начнем с головы. Какая шляпа была на вас?

Проходит минуты две, прежде чем Генриетта вновь обретает способность говорить. Вижу ее трясущиеся руки. Наконец она раскрывает рот.

– На мне была не шляпа, а шапочка из каракуля, – дрожащим голосом произносит она. – Такие шапочки называют «ток»[8], но вы вряд ли об этом знаете. На мне была цигейковая шуба. Под шубой – черный костюм и белая шелковая блузка. На ногах – бежевые чулки и черные кожаные туфли на высоком каблуке с серебряными пряжками. На руках – черные замшевые перчатки с раструбом.

– Какой изящный гардероб, – усмехаюсь я. – Жаль, я не видел вас в тот момент. Должно быть, выглядели как с обложки журнала. Кстати, как насчет нижнего белья?

Я серьезнейшим образом смотрю на нее. Генриетта поднимает голову. Наши глаза встречаются. Она краснеет и переводит взгляд в пол. Потом выпячивает подбородок и говорит:

– Этот цвет называют eau-de-Nil[9], но вы вряд ли сумеете правильно написать его название.

– Почему же? Я был знаком с дамочками, которые носили панталончики такого цвета, только они не делали из этого тайны.

Нажимаю кнопку звонка. Входит полицейский. Генриетта решила, что допрос окончен. Она вскакивает со стула, хватает сумочку и поворачивается к двери, но тут снова слышит мой голос:

– Отведите миссис Эймс в дактилоскопический отдел. Пусть с нее снимут отпечатки пальцев. Затем пусть сфотографируют в профиль и анфас, в шляпе и без.

Генриетта стремительно поворачивается. Глаза ее пылают. Кажется, она вот-вот бросится ко мне и вцепится в горло. Но полицейский своей ручищей преграждает ей путь, потом берет под локоть и ведет к двери.

– Вы… вы мерзавец! – шипит она, обернувшись ко мне.

– Ай-ай-ай, Генриетта! – отвечаю я, грозя ей пальцем. – Нельзя так разговаривать со своим маленьким дружком Лемми!.. Сержант, когда сделают все, о чем я просил, снова приведите ее сюда.

Они уходят. Смотрю на часы. Начало первого. Снова нажимаю кнопку звонка. Входит другой полицейский. Похоже, Меттс держит тут целый отряд для выполнения моих поручений. Полицейский спрашивает, какие будут распоряжения.

Говорю, что к половине первого его сослуживцы должны привезти в отделение Перьеру и Фернандеса. Когда их доставят, пусть сразу не ведут ко мне, а ждут моего сигнала. Я дам два звонка. Парень говорит, что понял, и уходит.

Просматриваю список одежды Генриетты в тот вечер, вношу кое-какие поправки, затем иду в соседний кабинет и прошу стенографиста напечатать мне этот список в трех экземплярах.

Пока он работает, закуриваю очередную сигарету и смотрю в окно. Вскоре подъезжает полицейский фургон. Открывается задняя дверца, и оттуда выводят Перьеру и Фернандеса. Вид у обоих птенчиков более чем удивленный. Возвращаюсь в кабинет Меттса, усаживаюсь и укладываю ноги на стол.

Через несколько минут возвращается первый полицейский и приводит Генриетту.

– Все в порядке? – спрашиваю его.

Он отвечает, что да. С нее сняли отпечатки пальцев, сфотографировали, как я просил, и завели карточку в картотеке.

Я благодарю парня и говорю, что он может идти. Он уходит, а Генриетта остается стоять посреди кабинета.

Она смотрит на меня так, словно я большущий ком грязи. Ее глаза скользят по мне от шляпы и до подошв ботинок. Забыл сказать, что мои щиколотки покоятся на сигарном ящике Меттса. Оглядев меня таким образом, дамочка кривит губы. Кажется, ее вот-вот стошнит.

В этот момент я дважды нажимаю кнопку, которая находится с внутренней стороны стола и Генриетте не видна. Через считаные секунды два рослых копа вводят Перьеру и Фернандеса.

Отпускаю полицейских и приветливо машу задержанным.

– Присаживайтесь, парни, – весело говорю им. – Хочу с вами поговорить.