Появляется вопрос, на который мне никак не найти ответа: а что делала Полетта все то время, пока Эймс прикарманивал себе деньги Руди? Неужели она ничего не видела и ни о чем не догадывалась?

Кажется, я все-таки нашел ответ. Допустим, Полетта знала о махинациях с деньгами мужа. Возможно, она крутила с Эймсом, знала, что тот строит свое благополучие за чужой счет, но ничего не предпринимала. И вдруг она узнаёт, что муж смертельно болен и единственная возможность несколько отсрочить его встречу с гробом – перевезти его в теплые края и поместить под постоянный врачебный надзор. У Полетты начинаются угрызения совести. Она старается хоть как-то загладить вину перед мужем и что-то сделать для него. В это время Эймсу везет на бирже, где он срывает крупный куш. Тогда Полетта отправляется к нему и заявляет: если он не вернет деньги, похищенные у мужа, она обратится в полицию и расскажет обо всех его махинациях.

Разве дамочка не способна на такие пируэты? Мало ли жен гнобят своих мужей, развлекаясь с мерзавцами вроде Эймса, поскольку их мужья – жалкие неудачники? Но если муж-неудачник одной ногой оказывается в могиле, дамочка начинает трепыхаться, стараясь в последнюю минуту все исправить. Облигации перекочевывают к Полетте, а у Генриетты появляется первоклассная причина грохнуть Грэнворта. Как вам такой сюжет?

Новая мысль ударяет меня, словно камень. А как же письмо, о котором мне рассказывала Генриетта? Она получила анонимное письмо от мужчины, сообщавшего, что Грэнворт волочится за его женой. Мужчина проявил осторожность, затер слова «моя жена» и написал «эта женщина». Помните этот момент?

Значит, письмо Генриетте отправил не кто иной, как Руди Бенито.

Все происходило примерно так: Бенито стало известно, что Эймс ухлестывает за его женой. Он пишет Генриетте, сообщая ей об этом, но не подписывается. Далее Полетта узнаёт, что Бенито болен, как лабораторная крыса после экспериментов. Ее захлестывают угрызения совести. Она ненавидит себя за шашни с Грэнвортом. Все это заставляет ее отправиться к Эймсу, потребовать денег и пригрозить в случае отказа раскрытием правды.

Для Грэнворта Полетта значит намного больше, чем собственная жена. Он передает ей акции. О чем он думал? Возможно, о том, что сумеет вернуть акции после того, как у Полетты схлынет волна жалости к Руди.

О’кей. Потом в Нью-Йорк приезжает Генриетта, заявляет Грэнворту, что ей известно о его романе с другой женщиной и, если он не порвет те отношения, она с ним разведется. Грэнворт грубо шутит: в таком случае он предпочтет уехать из страны, а платить ей алименты не станет. Генриетта заявляет, что ей плевать на его алименты, поскольку у нее есть именные долларовые облигации на двести тысяч. Разъяренный Грэнворт преподносит ей «сюрприз»: у нее нет ни цента, поскольку облигации он отдал другой женщине.

А потом начинается чертовщина. Думаю, эта новость подкосила Генриетту. Возможно, Грэнворт говорит ей об этом, сидя в машине и готовясь отъехать. Генриетта сидит рядом. Она настолько взбешена, что хватает первый попавшийся предмет и бьет Грэнворта по голове. Она не рассчитала удар и убила мужа. У нее возникает план: отвезти его на причал и обставить все так, будто он покончил с собой, направив машину прямо в воду.

Вот такая картина сложилась у меня в голове.

Скверная дорога, по которой еду, стала еще хуже. Она сузилась и превратилась в тропу для верховой езды, вьющуюся между холмами. Луна по-прежнему за облаками. Видимость отвратительная, отчего я ползу с черепашьей скоростью, пытаясь хоть что-то разглядеть.

Это еще что за черт? На дороге лежат два крупных обломка скалы, о которые я ударился бампером. И тут же кто-то прыгает на подножку машины и бьет меня дубинкой по голове. Перед глазами мелькает вереница звезд – правда, не тех, что вечно капризничают и изводят постановщика фильма. Через несколько секунд я теряю сознание и затихаю, как уснувший младенец.

Очнувшись, чувствую себя железной балкой. Парни, притащившие меня сюда, не церемонились. Я весь в пыли. По пиджаку стекает струйка крови, сочащаяся из разбитой головы.

Ноги связаны обычной веревкой, а руки прижаты к груди пеньковым канатом, количества которого хватило бы на морской склад.

Я нахожусь в подвале небольшого дома. В другом конце помещения на полке стоит подсвечник с зажженной свечой. Наручные часы уцелели и показывают половину двенадцатого. Значит, огрели меня около часа назад. Меня притащили сюда, прислонили к стене, как деревянную балку, и оставили.

Самочувствие паршивое. В голове сильный звон. Похоже, угостивший меня дубинкой вложил в удар всю свою силу. Вы уже поняли, что я попал в переплет. Кто устроил засаду, связал меня и притащил в этот подвал – понятия не имею, хотя и догадываюсь. Нужно выбираться отсюда, и поскорее.

Шевелюсь, насколько возможно, чтобы занять более удобное положение, потом затягиваю песенку про Лиззи Кактус. Уловка срабатывает. Не проходит и десяти минут, как слышатся шаги. Сюда кто-то спускается. Дверь в углу распахивается, и появляется мексиканка.

У нее в руке фонарь со вставленной свечкой. Выглядит она словно парочка тарантулов, ненавидящих друг друга. Весит эта сеньора не менее трехсот фунтов. Пожалуй, таких толстых женщин я еще не видел. Подойдя, она поднимает свою ножищу и лупит меня по физиономии, как по бейсбольному мячу. Удар этой бегемотицы приходится прямо по моей переносице, а сапог у дамочки такой, что любой нью-йоркский коп позеленел бы от зависти. Перед глазами снова мелькают звезды, и вся болтанка в голове начинается заново.

На сей раз мое беспамятство кончается быстро. Этому помогает ведро грязной воды, вылитой мексиканкой на мою физиономию. Рана на голове саднит, покалеченный нос кровоточит. Кажется, я наглотался не воды, а едкого дыма. Мексиканка таращится на меня с довольным видом.

Потом она разевает рот. Говорит на каком-то отвратительном испанском диалекте. Я вынужден вслушиваться в каждое ее слово. Я узнаю о себе всё: кто я и что со мной произойдет в ближайшем будущем. Далее следуют «комплименты» в адрес моих родителей и слова о том, как я появился на свет. Вскоре до меня начинает доходить, почему я здесь оказался.

Толстуха заявляет, что несказанно рада моему появлению в их краях. Стоило мне переступить порог «Каса-де-оро», как кто-то из собравшихся там мордоворотов опознал во мне копа, прищучившего Кальдесу Мартингеса. Того грабителя, что я переправил через границу, предварительно натолкав ему в штаны крапивы и иголок кактуса. Она заявляет, что Кальдеса был ее сыном. Вскоре я отвечу за свое злодеяние. Со мной здесь обойдутся так, что даже вариться в котле, наполненном паленым виски, будет для меня недосягаемой мечтой. Сейчас другой ее сын обдумывает, с чего начать отмщение, а когда решит, спустится и приступит к делу.

Паршивая бегемотица добилась своего: разозлила меня так, что я обрушиваю на нее все испанские ругательства, которые знаю. В этот момент свеча в фонаре догорела и погасла. Мексиканка обругала фонарь, швырнув в меня. Естественно, удар пришелся по моей многострадальной голове, а сам я откатился в сторону.

Нет, с меня хватит. Мне надоело участвовать в этом балагане. Я всерьез начинаю задаваться вопросом, кому на самом деле принадлежит эта физиономия? Выгляжу я сейчас не лучше страшилищ с крыши одного известного парижского собора. Эту мексиканку трудно заподозрить в симпатиях ко мне. Слова насчет ее сына – не пустая угроза. Представляю, как он обойдется со мной, когда спустится сюда мстить за братца.

Снова обозвав меня по-всякому, толстуха уходит.

Выждав немного, начинаю действовать. Пол в подвале земляной. Исключение составляет лишь участок в углу, где я валяюсь. Там он залит цементом. Цемент старый, со множеством трещин. Может, с их помощью я освобожусь от веревок.

Начинаю перемещаться, двигая всем связанным телом, пока фонарь не оказывается между мной и стеной. Тогда ногами подталкиваю его к стене, а потом что есть силы давлю на стекло. Наконец оно трескается, и осколки вылетают на пол.

Переворачиваюсь на живот и ползу к самому крупному осколку. Напоминаю, что я лежу на связанных руках и боль никуда не делась. Через несколько минут дотягиваюсь до самого крупного осколка и начинаю языком подталкивать его к трещине в полу. Могу сказать, что пол на вкус совсем не напоминает газировку с малиновым сиропом. Поймите: когда я чуть подвинул осколок, нужно отползти, чтобы у меня было пространство для следующего маневра. Минут через двадцать мне удается втолкнуть осколок в щель и закрепить там. Щель неглубокая, и потому осколок выступает над поверхностью пола.

Поворачиваюсь так, чтобы ноги оказались над осколком. Начинаю извиваться всем телом, словно уж на сковородке. Изрядно попотев, перерезаю веревку и освобождаю ноги.

Встаю и хожу взад-вперед, разминая затекшие ступни. Затем пытаюсь устроить такой же фокус с освобождением рук, но он не удается. Все, чего я добился, – это вернул подвижность трем пальцам на правой руке. Но толку от них мало. Надо придумать более действенный способ.

Покумекав, иду к двери и встаю рядом, чтобы вовремя встретить всякого, кто сюда явится. Приваливаюсь к стене и жду. Думаю, в голове мелькнет какая-нибудь полезная мыслишка. А выбираться отсюда надо как можно скорее. Я не понаслышке знаю, какими жестокими бывают мексиканцы, когда жертва не в состоянии дать им отпор.