А тут – звонит, говорит, и голос – другой немного, чем обычно у него, быстрее, с живым беспокойством, которого и не слышал я уже три раза по три года.

– Витя, – говорит. – Костю Волошина помнишь?

– Ну да, Антонов папа.

– Он со мной никогда не разговаривал, как Катька ко мне сбежала. Мы дружили с ним сильно, до твоего рождения.

Да помнил я эту историю – в армии они познакомились, сошлись, потому что отец сибиряк, а у Волошина тоже в Бийске почти вся родня, служили в ГДР, под Магдебургом где-то.

– Помню. А чего звонишь-то?

– Я сильно маялся, что Катька ко мне ушла, я ж его предал, по сути, друга моего.

Тут я врубился: с Антоном у нас похожий вираж вышел. Ну, Арина ко мне не ушла, но сам факт – трахнул чужую бабу, уродище.

Каков отец, таков и сын.

– Нехорошо вышло, – сказал я. – Но не мне жаловаться, батянь. Так и чего? Случилось как случилось, поздно уже пить боржоми.

– Так вот он со мной не разговаривал, – снова начал батя.

– Ну так.

– А сегодня заговорил.

Я тыкву почесал, сказал:

– Бать, он умер шестнадцать лет назад.

– Нет, – сказал батя. – Он сегодня говорил со мной.

– Он на машине разбился, – сказал я. – Его в Бийске хоронили.

– Так нет, – сказал мне батя. – Он приходил вчера ко мне ночью.

– В дурку?

– Так он при погонах был.