– Ну давай, – сказал он, думая о чем-то своем, потом легонько, пальцем, стукнул ее по руке.

– Залезай.

Они уехали, а мы с Тоней остались. Она посмотрела на меня и вздохнула.

– Легче тебе?

– Да как сказать, – ответил я. – Хитрый, смелый и самый сильный там еще, интересно?

Но в подъезде его не было, и Тоня довольно улыбнулась.

Дома я стал с нее пальто снимать, не то чтоб галантно, а так, чтоб побыстрее, и она прижалась ко мне.

– Греешься?

Она кивнула. Потом нахмурилась, отстранилась и пошла в ванную – рассматривать переломанные кости. Хотел к ней заглянуть.

– Я не одета!

Она дверь захлопнула.

– Забинтовать тебя опять?

– Я сама!

В общем, думал, мы с ней вот это вот все, а по факту не вышло – на что-то там обиделась она. Ушла в кровать, даже завтракать не стала. Я сделал себе бутерброд с колбасой, жую сижу, тут слышу – шаги. Не Тонин легкий шаг, шаг матери моей. Я сказал:

– Да пошла ты на хуй отсюда! Прямо на хуй пошла!

Сижу, жую, в окно смотрю, а она, знаю я это, стоит за спиной у меня, и в отражении, хоть краешком, а вижу и крашеные рыжие волосы, и платье зеленое, и повисшие плетьми белые руки.

– Тошно мне от тебя, поняла?

А когда обернулся – никого там не было, только запахло дома у меня, как дома у нее – спиртягой постоявшей, мясом размороженным.

Собирался спать идти, и тут звонок. Хотелось спросить, кого черт принес, да только Хитрого, смелого и самого сильного поминать не стоило.

Трубу взял, а там – отцовский голос. Им вообще звонить можно, но батя не звонил мне никогда. Все только виделись, как я заезжал.