– Да скотч, что угодно, разберешься!

Она кивнула и ушла, исполнительная и довольно спокойная. Потом опять я услышал рыдания Анжелы.

– Я тебя свяжу сейчас, – сказал я. – Чтоб ты не брыкался. И потом я ухо посмотрю. Я так не могу смотреть, ты понял?

Ну вот как оно бывает – ночью он уже тоже нервный был, но еще в адеквате. А под утра взял и сошел с ума.

Тоня принесла мне два мотка изоленты.

Некоторое время с Юркой повозился.

– Да не брыкайся ты!

Связал его, наконец, руки к кровати прицепил и смог нормально осмотреть его ухо.

Тоненькая струйка крови стала толще от борьбы.

– Ты слышишь ухом этим что-нибудь? Тоня, вату мне дай.

Тоня молча и быстро протянула мне ватку, смоченную в перекиси. Зашипело, запенилось – грязная, желтовато-розовая пена запушилась в Юркином ухе. Анжела, наконец, перестала рыдать, подошла к нам.

– Он оглохнет?

Юрка замолчал, только глаза страшные делал и выглядел, как затравленное животное, истощившее силы в бесполезной борьбе.

– Не бойся, Юрочка! Он же брат твой! Он хочет тебе помочь.

Юрка забормотал что-то невнятное.

И я бы хотел сказать, что проблема в наркоте, что он допрыгался, и что я ведь предупреждал когда-то, но мне то и дело, очень отчетливо, вспоминались слова Хитрого, смелого и самого сильного о том, что братья мои сойдут с ума.

– Возьми пинцет! – выдохнул Юрка одними губами. – Пожалуйста.

Я его сначала не слушал. Повернулся к Тоне, сказал:

– Ухо – дело темное, в том смысле, что ничего не видно. Надо скорую ему вызывать. Он вроде слышит, но там хрен его знает.

– Возьми ебаный пинцет!