– Ладно, ладно.

Я подумал: может, правда, он успокоится немного.

– Сейчас посмотрю я, успокойся.

Я прижал его голову к испачканной красными разводами подушке, взял пинцет и аккуратно поднес к уху.

– О, – сказал я. – Вижу.

Я соврал, конечно. Ничего я не видел – только пену от перекиси и темный ушной канал.

– Вытащи! Вытащи!

– Да не верещи ты.

Я, стараясь не поранить сильней и без того уже пораненное ухо, опустил пинцет поглубже. Я слышал, так шизика можно обмануть: поддержав его бред. Что они впечатлительные все.

Я пощелкал пинцетом.

– Сейчас, сейчас, я ухватить просто пытаюсь!

И тут, мать твою, клянусь, под щипцы что-то попало, тонкое, маленькое. Я сначала подумал волосок – тем лучше, я потяну, и он поверит.

Но вышло неожиданно, тянул, тянул, а волос только длинится – никакого конца. Тут вдруг вижу – это не волос ни хера – это длинная лапка. Вижу это, потому что сам паук показывается, с маленьким, толстым брюшком. Таких еще косиножками называют. Тельце его выглядело органичным в ушном антураже – как серная пробка или что-то вроде того. Я даже подумал: показалось.

Но нет, паук шевелился, дергался. Я потянул его дальше, тут-то ножка и оторвалась, а паук одним быстрым движением покинул белый свет, нырнув обратно, в темноту Юркиного уха. Анжела, увидев паука, так завизжала, что я сказал Тоне:

– Дай ей по лицу от истерики!

Юрка тоже заорал, я сказал:

– Стой, стой, я почти его достал! Анжела, не звони в скорую! Антону звони!

– Он двигается там! Я чувствую, как он двигается!

Да уж, мало приятного, но придется, подумал я, вытаскивать эту тварь. Уж как-нибудь надо умудриться.

– Так, – сказал я. – Тоня, масло неси!