– Заходи, – говорит. – Ты замерз. И я замерзла. Что Антон?

А я как-то не мог сказать, что там у нас вышло – вообще разговор этот воспроизводился трудно. Да и не надо было ей это все знать. Я сказал:

– Ну, ушла, походу.

– Он ее убил?

Тоня сделала большие глаза.

Я сказал:

– Без понятия. Ну, он козью морду состроил как всегда.

– Обиделся?

– Нет, в смысле высокомерно молчал.

– А у нас в семье это выражение означало обидеться. Я только что вспомнила!

– Ну, сколько людей, столько и мнений.

– Ты какой-то грустный.

– Да задолбало это все. Если я здесь останусь, а я здесь останусь, то вот это вот оно, наверное, так и будет.

– Житейские проблемы.

– Мне не нравятся. А и ладно – кому они нравятся?

Я вынес Хитрому, смелому и самому сильному жареной картошечки. Его не было видно, ну, я подумал, может, гуляет.

А шея все чесалась и, заперев дверь, я снял ладанку, положил ее в коридоре. Подумал, ну, так-то он сюда не проберется (хотя ночью иногда слышал я то ли во сне, то ли в реальности, как в дверь он скребется). А с ладанкой он, небось, и в коридор не проникнет, да и что его бояться – я его даже на руках таскал. Хороший черт, домашний.

Короче говоря, на авось понадеялся, а то уж больно я чесался.

Говорю:

– Милая Тоня, пошли творить потомков.