Голоса на кухне смолкли, послышались тяжелые неуверенные шаги.

- К тебе можно, Катюша?

- Ты уже зашел.

- Прости, значит…

- Протрезвел?

- Я не пил.

Это был Анатолий. Он стоял около дверей и смотрел на Катю воспаленными глазами. В его руке был измятый лист бумаги.

- Что тебе?

- Вирши написал. Во-от.

- Отошли в газету.

- Я хотел тебе прочесть. Ты когда-то любила слушать…

- Когда-то ты был человеком, и этого человека, немного умевшего писать стихи, я уважала. Потом же ты стал зазнайкой, забулдыгой, подлецом. Нет и не может быть у тебя светлых чувств. Не оскорбляй своей пошлостью поэзию!

«Неужели я когда-то любила его? - горестно усмехнулась Катя - Он же совсем не тот, за «ого себя выдает… Что ему от меня нужно?»

Он был в новой, сильно помятой пижаме и в истоптанных отцовских тапочках. На его загоревшем продолговатом лице застыла робкая, заискивающая улыбка. Под глазами четко выделялись темные круги.

- Катюша, прошу тебя, прости, если можешь, - несмело попросил Анатолий. - Я теперь совсем другой. Мы хорошо будем жить. Вот послушай, значит… Это я тебе писал.

- Ничего мне не надо, - устало отмахнулась Катя.

- Я тебя очень прошу!

Она не ответила, и он воспрянул духом: развернул лист и, подождав немного, начал читать неторопливым окающим голосом:

«О какой любви он говорит? - возмутилась Катя. - Разве ему известно это чувство? Да и его ли это стихотворение?»

Анатолий читал все громче и увереннее, все с большим подъемом. Теперь уже не было видно под его глазами темных кругов, на лице уже не было тяжелых складок, делавших его старше своих лет, он казался юношей, тем, что однажды, как вихрь, ворвался в ее жизнь, на некоторое время сделав ее самой счастливой женщиной в мире.