- Ничего, ничего… Спасибо.

Иван Никифорович поставил на стол тарелку и испуганно оглянулся, поражаясь наступившей глубокой тишине. Казалось, все вокруг исчезло. Остался лишь он один с половником в руке да кастрюлей, наполненной варениками.

«Была бы жива мать, она бы не допустила такого срама, - с тоской подумал Иван Никифорович. - Что я теперь буду делать с ними? По закону - надо бы, чтобы они жили. Не получилось бы и с нею так же, как со мной… Коротаю на старости лет дни один, как перст, со своими горькими думами».

Вошел Анатолий с полотенцем в руке. Он только что принял душ, и это еще больше подбодрило его. Ему уже казалось, что все в этом доме было его собственностью и он мог вести себя так, как заблагорассудится.

Все-таки здорово сделано! Он, Анатолий Депринцев, прекрасно понимал это.

- Послушай, папаша, что я накропал.

Анатолий, как чалмой, обмотал полотенцем голову, склонился и, приложив руки к груди, начал читать нараспев.

Иван Никифорович ничего не сказал.

- Здорово, правда?

- Занимался бы ты делом, Анатолий, - вздохнул Иван Никифорович.

- Темнота… это же шедевр, ты понимаешь? Я вложил, значит, в него всю свою душу. Увидишь, скоро весь Янгишахар заговорит обо мне.

- Разговорами сыт не будешь.

- Нет, ты неисправим, старик. Ладно, не обижайся, - снисходительно похлопал Анатолий по плечу Ивана Никифоровича. - Давай, значит, завтракать. Что там у тебя? Опять вареники?

- Вареники, - вяло отозвался Иван Никифорович.

- Катя! - закричал Анатолий. - Ка-атя-я! Иди завтракать!

- Не надорвись!

- Обиделась, значит?

- Бить тебя некому, Анатолий.

- Сейчас не те времена, папаша, во-от… Розги только в музеях встретишь. Сейчас главное - слово. Надо убедить, значит, того, кто провинился: что белое- белое, черное - черное. Понял?

- Как не понять. Скоро семьдесят, лет стукнет.