Нет, это не его стихотворение. Он не мог написать так. Она хорошо знала его… Хотя… прошло столько времени! Может быть, ему удалось кое-чего достигнуть? Интересно, любит Сергей стихи? Вот если бы он написал ей так: «Я хочу о любви говорить. Я хочу о любви молчать!»

- Тебе понравилось?

- Понравилось.

- Серьезно? Я так счастлив! Во-от… Ты знаешь, я, наконец, нашел себя, - задыхающимся от волнения голосом проговорил Анатолий.

Катя спросила только затем, чтобы как-то отвлечься от навязчивых мыслей:

- Будешь воспевать любовь?

- Это же замечательно, Катенька! Мы так мало пишем о любви! Ты полистай сборники поэтов, вышедшие в последнее время. В них же одна тенденциозность! Это унижает человека! Наоборот, убивает в нем самое лучшее. Во-от!

- Тебе ли говорить об этом! - тяжело вздохнула Катя.

- Я - поэт! - в его голосе прозвучала открытая гордость. Он шагнул к ней, широко разведя руки.

- Не подходи!

- Брось дурить, старушка, мы же не дети.

- Не подходи!

- Ладно, поговорим вечером… Ты не расстраивайся, я не хочу тебе зла, во-от. Я приехал к тебе с чистым сердцем.

- Не нужен ты мне, Анатолий!

Она сказала не совсем уверенно. Он заметил это, и его губы скривила самодовольная усмешка. В нем появилась прежняя уверенность, и он вышел из Катиной комнаты, убежденный в том, что вечером все изменится.

Катя заметалась по комнате, как только снова осталась одна. Она проклинала себя за свою бабью слабость. Ей не следовало даже разговаривать с ним. «А жить? Нет, нет, ни за что на свете! Никогда, - горячо запротестовала она. - Завтра же скажу, чтобы уходил отсюда!»

Иван Никифорович поспешно поднялся, увидев Катю. Он держал в руках половник и тарелку. Рядом с ним, на тумбочке, стояла открытая кастрюля, из которой шел густой пар.

- Куда же ты, дочка? Поела бы.

- Не хочу, папа, извини, - отвернулась Катя, не выдержав обеспокоенного, вопрошающего взгляда отца. - Кушайте без меня. До свидания.

- Взяла бы чего-нибудь с собой. До вечера далеко. Проголодаешься… Ты и так уж извелась вся.