— Господи, до чего мне осточертела духота. Так, говорите, завтра мы прибудем в Халл?

— Таковы мои предположения. Сказать это с уверенностью пока нельзя.

— Я жду не дождусь, когда кончится это путешествие. В карете трясет немилосердно. Но, по крайней мере, я спокоен за арестанта. Слышал, вас пытались убить, — заметил он нарочито беззаботным тоном. — Убийцей оказалась некая леди, которая в результате сама лишилась жизни.

— Вы хорошо осведомлены.

— Малеверер рассказал мне обо всем, когда приходил допрашивать Бродерика. Наш арестант, разумеется, заявил, что знать не знает ни этой особы, ни ее жениха. Должно быть, вы изрядно досадили вспыльчивой даме своей манерой совать нос в чужие дела?

— Должно быть, — не счел нужным спорить я.

Поддаваться на провокацию Редвинтера, который, несомненно, рассчитывал, что в припадке раздражения у меня развяжется язык, я отнюдь не собирался. Пусть знает лишь то, что сообщил ему Малеверер.

— Бродерик выглядит больным и слабым, — сменил я тему разговора. — К тому же, по словам сержанта Ликона, вы беспрестанно пичкаете арестанта историями о пытках и казнях.

— А о чем еще разговаривать с изменником? — пожал плечами Редвинтер. — Впрочем, я завожу подобные разговоры с умыслом. Скажите, мастер Шардлейк, вы часто бываете на медвежьей травле или петушиных боях? — вопросил он, буравя меня своими ледяными глазами. — Разумеется, нет, — заявил он, не дожидаясь ответа. — Для подобных мужественных забав у вас слишком слабое нутро.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Когда я был мальчишкой, я ходил на медвежью травлю всякий раз, как только в кармане у меня заводился пенни. А отец брал меня на казни — как на виселице, так и на костре, хотя в те времена они случались не так уж часто. Я рано понял, какое это захватывающее зрелище — смерть, будь то смерть зверя или смерть человека. А еще я понял, что человек и зверь встречают смерть по-разному.

Я не сводил с Редвинтера глаз. Прежде этот человек с непроницаемым ледяным взглядом внушал мне страх, но постепенно страх этот прошел, уступив место безграничному отвращению.

— Так вот, разница состоит в том, что человек знает об ожидающей его неминуемой смерти, — продолжал тюремщик, — а зверь нет. Собака, выбегая на арену, вовсе не думает, что через пару минут медведь выпустит ей кишки, оставив подыхать в мучениях. И медведь не думает о том, что в конце концов собаки неизбежно порвут ему глотку. Они сражаются и умирают, не успев понять, что произошло. А человек томится ожиданием смерти в течение многих дней, иногда многих недель. Он представляет, как петля затянется на его шее, как огонь будет пожирать его плоть. Это тяжело, ох как тяжело… Разумеется, тем, кто уже осужден на казнь, остается лишь покориться своей участи. Но если человек может спастись, раскаявшись и проявив благоразумие…