– Да. Но свирепая манера, с которой он отреагировал, – вам надо было это видеть! Он был взбешен, но в то же время обеспокоен. Здесь что-то кроется, Мэтью, что-то серьезное.

– Так я и подумал, когда Изабель была моей клиенткой, – кивнул я и, сделав небольшую паузу, спросил: – Ну и что дальше?

– Полагаю, нужно поговорить со старым слугой Воуэллом. Делать это без инструкций Эдварда – нарушение правил, но тем не менее я считаю это своим долгом. – Мой коллега плотно сжал губы. – Сегодня пойду к нему.

– Можно и мне пойти?

Поколебавшись, Филип все же кивнул, и на лице его мелькнула редкая робкая улыбка.

– Да. Я буду рад вашему присутствию. Я и так нарушаю правила, а если суждено быть повешенным за кражу ягненка, почему бы не украсть овцу?[41] – Он глубоко вздохнул: – Пойдемте сейчас. Я приехал на лошади. Мы можем сразу отправиться туда.

Я велел Тимоти седлать Бытие, а потом послал мальчика в контору с запиской, что приду позже.

* * *

Было все еще рано и город только оживал, когда мы подъехали к дому Коттерстоука у Доугейта. Я то и дело оглядывался – у меня появилась такая привычка с той ночи, когда случилась стычка на причале. Но если за мною все еще следили, в чем я сомневался, то это делал кто-то очень ловкий. А возможно, теперь, когда из кружка Грининга больше никого не осталось в живых, кроме Вандерстайна, который был в бегах, нужды наблюдать за мной больше не было.

Мы миновали худую, в лохмотьях старуху, переходившую от дома к дому с криком: «Что-нибудь с кухни, девушки!» Это была одна из тех женщин, что собирают кухонный мусор, дабы продать за несколько пенсов на компост для огородов в пригородах Лондона. Она была стара для такой тяжелой и грязной работы. Когда я посмотрел в ее почерневшее лицо, мне вспомнился рассказ Барака, как он встретил на улице свою мать. Эта отверженная старая женщина вполне могла оказаться ею. Семейные ссоры – страшная вещь.

Мы проехали через Большой акведук в Истчипе, где служанки и хозяйки выстроились в очередь со своими ведрами, чтобы набрать воды. Несколько нищих, что всегда осаждают очередь, оставили женщин и бросились к нам – один подскочил под самый нос лошади Филипа, отчего та шарахнулась в сторону.

– Осторожнее, приятель! – крикнул мой спутник, стараясь усмирить лошадь. – А то она тебя лягнет!

Когда мы двинулись дальше, он сказал мне:

– Боже, как от него воняет! Почему он не может помыться, вечно шатаясь у акведука?

– Трудно оставаться чистым, попрошайничая летом, – заметил я.

Коулсвин медленно кивнул:

– Вы правы, упрекая меня. Мы должны иметь милосердие к тем, кому не повезло. Это по-христиански.