– Саманта!

Я кинулся по узкому проходу, роняя стопки журналов; по полу поскакала деревянная трость. Сердце грохотало. Я видел шляпные вешалки, и банкирские лампы, и кресла-качалки, и винтажные радиолы, и все что ни попадя, кроме Сэм.

– Саманта! – заорал я.

К моему облегчению, Сэм высунула голову из груды барахла. Она пряталась под обеденным столом, заваленным звериными чучелами, рогатыми лосиными головами, рысями и ящерицами, обезьяньими черепами. К груди она крепко прижимала пластмассового коня.

– Саманта! Ну-ка вылезай быстро!

Она в тревоге заморгала и послушно двинулась ко мне. Но тут раздался громкий скрежет.

Деревянный торшер ар-деко с раскидистым хрустальным абажуром трясся, клонился к ней, пьяный и живой.

– Сэм! Замри!

Я перепрыгнул кофр, какие-то комиксы, птичий скелет под стеклянным колпаком, но уже понимал, что не успею.

Сэм дернулась вперед, падая, и рядом рухнул торшер; абажур разлетелся на полу, окатив ее хрустальными брызгами, и Сэм пронзительно завизжала. Я перелез через носилки, распихивая глобусы и кукол, устремляясь к ней, к моей Сэм, моей драгоценной Сэм, и почти не слышал, как за спиной воцарился хаос, кто-то заорал, а кто-то выскочил прочь из лавки.

92

Неоновые больничные лампы смягчали, омывали бледностью лицо Синтии, взиравшей на меня словно из-под воды.

– Врач сказал, у нее останутся синяки и фингалы под глазами месяца на полтора, – сообщила Синтия. – И подбородок опух.

– А швы?

– Четыре на руке, стекло удалили. Но все заживет.

Я оцепенело смотрел на занавешенную палату, с трудом проглатывая ком в горле.

С Сэм сидел Брюс. Занавески он задернул, но я видел дочь в щелочку. Она умостилась на койке под грудой синих одеял – лицо распухшее и красное, на подбородке белый квадратик марли. С Брюсом беседовала врач.

Врачу комфортнее говорить с ним. И ее нельзя упрекнуть. Когда я с рыдающей Сэм на руках ворвался в травмпункт, вопя: «Помогите!», медсестры, несомненно, предположили худшее: что ее ранил я.

И не ошиблись. Меня заверили, что с Сэм все обойдется, но угрызения драли меня на части: это я виноват, я один, я привел ее в эту адскую лавку. Еще больнее терзала растущая уверенность, что Виллард это подстроил. Я не знал как, я ничего не понимал, но чувствовал: он запел нам с такой готовностью, чтобы зачаровать черной магией своей истории, а между тем прикидывал, как сделать больно Саманте. Может, хотел отвлечь нас и сбежать – потому что в хаосе он удрал из лавки. Хоппер кинулся за ним, добежал до Третьей авеню, но мужик испарился.

В травмпункте по моей ажитации догадались, что я рассказал им отнюдь не все, и, конечно, вздохнули с облегчением, едва появились Синтия и Брюс. Я позвонил Синтии из такси, и их частный самолет, уже намылившийся вылететь из аэропорта Тетерборо в Нью-Джерси, развернулся назад к терминалу. Синтия приехала через полтора часа, и медсестра мягко выпроводила меня в коридор.