– Не знаю. Станислас не рассказывал.

– Какова именно природа вашей дружбы?

Тут он смутился:

– Нас объединяла некая… связь.

– Это вы так говорите, – буркнул Хоппер. – Интересно, до чего односторонней она бывает.

Виллард ощетинился:

– Я Кордове дурного не делал. Вампиром был он. Внушал, будто любит тебя, будто ничего драгоценнее у него на свете нет, а между тем высасывал досуха, выпивал твою жизнь до дна. Ты проводил с ним час. После от тебя оставался труп. Ты не чувствовал ни себя, ни пространства, сидишь – и между тобой и креслом нет разницы. Он-то, разумеется, крепнул, оживал еще на неделю, писал, снимал, ненасытный, безудержно живой. Полагалось непрерывно скармливать ему искусство, язык, еду, мужчин, женщин. Прожорливый монстр, которого едва удерживали человеческие стены. Аппетиты его не знали границ…

Все это он выпалил с жаром, но осекся на полуслове.

– Долго вы прожили в «Гребне»? – спросил я.

– Недолго. Наша дружба затрещала по швам после смерти его первой жены. Джиневры. Она очень ревновала. Я почел за лучшее уехать. Путешествовал за границей. Но хоть на край света беги, тот, от кого бежишь, следует за тобой неутомимо, как звезды. И хватка его не слабеет – наоборот. Меня не было пятнадцать лет. Потом вернулся в Каргу, пришел в «Гребень», спросил Станисласа, нельзя ли снова у него пожить. Я надеялся, нам удастся начать с чистого листа, вернуться к тому, что было до гибели Джиневры. А у него новая жена, Астрид, и прелестное дитя. Александра. И новый фильм, дикое творение, которое он вырубал из ничего. В «Гребне» куча народу – писатели, художники, ученые. Но через месяц он отвел меня в сторонку и сказал, что пора мне подумать о будущем, о том, где я построю эту церковь своей мечты. Разумеется, подальше от него. «Пускай плющ победит», – говаривал он, и это означало, что без толку прибирать и освещать те комнаты в доме, куда он больше не собирается заходить. Он всю жизнь так жил. Он сам – как громадный особняк, где полно заросших покоев: деревья пронзают разбитый потолок, плющ уползает сквозь пол. Я все понял. Он столько раз поступал так с другими. А теперь отсылал восвояси меня. Велел исчезнуть. Раствориться в затемнении. Станислас вечно шел вперед, вечно воевал, вечно любил, галопом мчался к новому таинственному незнакомцу, новому острову, новому морю. Позади оставались одни руины. Но он не оборачивался – он их никогда не видел. Не смотрел. Меня это глубоко ранило. Он был одновременно добрейшим человеком и совершенным варваром. Менял эти качества как перчатки, к своему удобству. Словно прекрасный мерцающий свет заманивал тебя в чащу. И когда ты заблудишься, когда дороги назад уже не отыскать, этот свет атаковал тебя, обнажал, ослеплял, обжигал. Я не мог от него отказаться. Я не смог забыть Станисласа за пятнадцать лет. Уж не знаю, какого рожна он решил, что смогу теперь!