У меня отнялся язык. Ровно об этом пять лет назад мне поведал анонимный «Джон».

Так это все и вправду было. Меня не подставили. «Джон» не соврал.

От восторга закружилась голова. Меня не обманывали. «Он что-то делает с детьми», – говорил «Джон». Так оно и было. Кордова по ночам навещал школы, надеясь использовать детей, обменять их на дочь, обречь на муки вместо Сандры.

– Потому что он не мог найти равного Александре, – продолжал Виллард. – Дьяволу посулили дитя столь совершенное, столь умное, глубокое и прекрасное, что ее никак не заменить. Попробуй-ка подыскать дублера архангелу. Но Станислас не сдавался. Он пытался, терпел неудачу, пытался снова. Был готов на все, лишь бы спасти ее. И не важно, каким ужасом и виной он запятнает руки. Он понимал, что самому уже не спастись. Но ее спасти можно.

Виллард сглотнул, опустил голову, часто задышал.

– Через несколько месяцев после того, как я предложил ему подмену, я проснулся ночью от невыносимой боли. Горела постель. Горел я сам. И сутана в шкафу, и портьеры. Все пылало и извивалось, как живое. Я закричал, забился, ползу в ванную, к воде, но в дверях стоит Александра. Ее левая рука охвачена огнем – хотя ей не больно, – глаза сияют безумием. Торжеством. Это последнее, что я запомнил. Пришел в себя уже в больнице, узнал, что меня анонимно доставили в травмпункт Олбени. Я не знал, кто меня привез и как, но у меня были ожоги третьей степени на восьмидесяти процентах тела. Мне делали переливания, пересадки кожи, а когда наконец отпустили, я понял, что ни при каких условиях не вернусь. Тварь, в которую она преображалась, желала мне смерти. Само собой – она же держала меня за горло. Я больше не мог их спасти. Но мог спастись сам. Я исчез. Прошло восемь лет, а с месяц назад она меня отыскала.

Значит, Марлоу ни словом не солгала. В машине Астрид был Виллард, жертва пожара. Сандру сослали в «Шесть серебряных озер» за то, что она с ним сотворила.

– Почему вы думали, что мы из полиции? – спросила Нора.

Виллард покосился на нее:

– Я полагал… полагал, вы нашли улики в поместье.

– Улики чего? – спросил я.

– Того, что делал Кордова. Пытаясь ее спасти. Одежда и игрушки не помогали, и я думал… нет, я паниковал: подозревал, что от отчаяния он стал брать живых детей. Возможно, они по-прежнему где-то там. Похоронены. Если всех не сожгли в печах. – Он страдальчески зажмурился и шепотом прибавил: – «Я покажу тебе ужас в пригоршне праха»[95].

От напрашивающихся выводов я онемел.

Все вокруг застыло в омерзении, потемнело, отступило в тень, затаило дыхание. Слово «сожгли» огорошило меня. Вытолкнуло на поверхность воспоминание о том, что пять лет назад рассказал мне Нельсон Гарсия.