— Йиллис… Кофе?

— Только если ты сам.

Болин кивнул слуге и осторожно опустился в потертое и заметно продавленное кожаное кресло. Тщательно набил трубку. Туссе, стараясь двигаться неторопливо и с достоинством, поднес ему зажженную от свечи лучину. Ни тот, ни другой не произнесли ни слова.

Через несколько минут появился слуга с медным кофейником на подносе. Чашки такого тонкого, такого белоснежного фарфора, что светятся словно сами по себе. На отдельном блюде политые шоколадом кексы.

Туссе в тысячный раз присмотрелся к витринам на стенах — сотни пришпиленных серебряными булавками бабочек. Некоторые из витрин почему-то открыты, несколько атласных подушечек лежат отдельно. В колеблющемся свете от канделябра кажется, что распростертые крылья бабочек слегка подрагивают — вот-вот взлетят.

— А куда собрались бабочки? — Туссе принял из рук Болина чашечку с кофе. — В Африку?

Болин пожал плечами:

— Забавно, Туссе… — Он отхлебнул кофе и на секунду прикрыл глаза. — Как только мне кажется, что я достиг совершенства в классификации, тут же выявляется несоответствие. Позавчера пришло в голову — парусники не там. Их место рядом с нимфолидами, у них же почти одинаковое строение жилок. Всю ночь перекладывал подушечки. А посмотрел при дневном свете — ужас. Каждая сама по себе прекрасна, к жилкам никаких претензий — и в самом деле почти одинаковые, но сочетание цветов кричащее и нелепое. Начал возвращать все на свои места… Завтра, надеюсь, закончу.

Болин глубоко затянулся, выпустил облако дыма. Запрокинув голову и полузакрыв глаза, проследил, как оно медленно, распадаясь на витиеватые фигуры, поднимается к потолку.

— Посмотри, — показал пальцем на расплывающуюся восьмерку, — символ бесконечности. Странно, не правда ли? Любому ясно, что конечность этого символа — вопрос нескольких секунд. Но между символом и реальностью необозримая пропасть…

Он покачал головой.

— Дело касается Тихо Сетона, не так ли? — произнес он с полузакрытыми глазами.

— А он все еще у тебя?

— Он мой гость. Пока. У него свои апартаменты. А дверь, которая отделяет их от меня, я запираю на засов. Повода для волнений нет.

— Я насчет нового названия братства… что-то мне в нем не по душе.

— Оно же не противоречит твоему пристрастию к греческим трагедиям?[27]

— Что-о? Не понял…

— Ну и хорошо. Неважно. Пошутил.

Болин устало закрыл глаза. Туссе воспользовался случаем и оглядел комнату. Вот она. Красивая папка тисненой кожи. В последний раз он видел ее в руках у Болина, когда тот проверял приглашенных на представление в «Несравненном». Вновь прибывающие шептали ему на ухо имя, он кивал и делал пометки в журнале.