— Sind Sie allein?
— Да, я один, — ответил Дутр по-немецки, и Хильда, казалось, на миг потеряла дар речи. Она боязливо посмотрела на него и потом спросила:
— А Одетта давно ушла?
— Ушла полчаса тому назад.
Взгляд Хильды стал еще более испуганным.
— Грета у себя?
— Естественно… А вы? Где вы были?
— Там, — махнула она рукой, показывая в сторону города. — В кино.
Она исчезла в фургоне. Дутр отправился к себе и бросился ничком на кровать. Незаметно улизнуть, добежать до ближайшего перекрестка и взять такси — вот что могла сделать Хильда. Впрочем, как и Одетта, которая вернется с минуты на минуту… Их ревность мешает ему, как он сможет опять попробовать?.. Дутр сунул голову под подушку. В нем опять проснулось желание.
— Но кто из них двоих? Кого нужно умилостивить?
За обедом они сидели все вчетвером, и все четверо улыбались. Одетта сообщила, что хлопоты ее наконец увенчались успехом, что послезавтра можно уезжать. Она сообщила об этом сестричкам по-немецки, и обе согласно закивали.
— Сколько времени нам понадобится на переезд? — спросил Дутр.
— Не знаю. Дня три-четыре. Мы можем остановиться в Аваллоне, проехать через Оранж до Экса. Владимир будет вести пикап и большой фургон. А я возьму на себя маленький.
Кто же из них враг? Одетта никогда еще не была так добродушна и доброжелательна. Сестрички никогда еще не были так любезны. И все-таки Дутр чувствовал, что мир и покой — не более чем предгрозовое затишье.
— Ну и денек! — вздохнула Одетта. — Никаких сил!
И стала рассказывать обо всем, что успела сделать, уйдя из дому.
— Никто не спрашивает у тебя отчета, — процедил Дутр.
Похоже было, что Одетта хочет отвести от себя все подозрения. А Хильда, которая обычно сидела не раскрывая рта, принялась пересказывать фильм. Прекрасно. Согласимся, что ему приснился очередной сон. Что дверная ручка не поворачивалась у него на глазах. Что никто его не видел рядом с Гретой. Но откуда тогда эта напряженность, это подспудное смущение, из-за которого их прямые, открытые взгляды кажутся неискренними и фальшивыми? Может, они все втроем затеяли против него заговор? Может, он тоже должен поддерживать их игру, делать вид, что ничего не замечает, ничего не понимает? Он вынужден подчиниться, потому что у него нет другого выхода. Выхода у него нет!
Он твердил эти слова весь вечер за кулисами и на сцене. Нет выхода, нет, а публика аплодировала ему как повелителю невероятного, мастеру невозможного. Но все невероятности устроила Одетта. Одетта держала его, и держала крепко.
Дутр научился лгать. Лгать и притворяться. Но разве не это главное в его ремесле? Последнее представление вылилось в настоящий триумф, и Дутр заказал для Одетты роскошный букет, вложив в него записку: