— А меня, знаешь, это не удивляет, — сказала Одетта.

Дутр резко отстранил ее.

— Пойди позови Владимира. Только не беги. Не пугай Грету. Мы еще успеем ей сказать…

Голубой свет, теплый ласковый воздух и женское тело, которое, вытянувшись, лежит позади него… Когда же кончится нескончаемый сон? Когда наступит утро?

Одетта неторопливо шла по поляне. Она тронула Владимира за плечо, и он вздрогнул от неожиданности.

— Хильда покончила с собой, — сказала она, — покончила… Понимаешь?

Но он, казалось, не понимал. Одетта уточнила:

— Задушила себя… веревкой.

После этих слов Владимир поднялся.

— Когда?

— Мы нашли ее только что.

Владимир, нахмурив брови, старался понять услышанное. Задушила… Да, да, он понимает. Он столько перевидал расстрелянных, повешенных, покончивших с собой… Каблуком он прижал колпак к колесу и вытер о траву руки.

— Ну иди же!

Но Владимир все думал о чем-то, что-то его смущало, и он пытался найти слова и высказать свое сомнение.

— Слишком погода хорошая для смерти, — сказал он и погасил лампу.

Он шел за Одеттой, и она слышала, как он бормочет сквозь зубы:

— Не доверяет… не доверяет…

Дутр ждал их сидя на нижней ступеньке лестницы. Он молча протянул Владимиру свой фонарик. Владимир зажег его и долго-долго смотрел на мертвую. Опухшее лицо, вывалившийся язык, выкаченные глаза — да, знакомая картина. Так оно всегда и бывает. Он легонько надавил на веки и закрыл глаза.

— Веревка, — подсказала Одетта.

Он ослабил веревку и освободил нежную шею с багрово-черным рубцом.