— Но, но! — басом вдруг пригрозил паренек. — Полегче!..

— Не нокай! — Глаша поднялась с места. — Не запряг!

Она стояла перед пареньком, чуть согнув в локтях длинные руки и сжав их в кулаки, спина сгорбилась, в глазах загорелись рыжие огоньки.

— Ишь, выгнулась... — Паренек в треухе сгреб свой чемодан и отошел в сторону. — Кошка дикая!

Глаша особой походочкой, будто пританцовывая, прошлась перед пареньком и опять уселась рядом со Степаном. Степан улыбался и попыхивал самокруткой.

Была бы такой всегда — и никаких осложнений в жизни. А то напустит туману! То ли от нее бежать, то ли к ней. Он передал самокрутку Саньке и повернулся к пареньку:

— Как там у вас в деревне?

— Обыкновенно... — ответил паренек, опасливо косясь на Глашу. — Хлеб убирать некому.

— Я тебя не про хлеб спрашиваю, — поморщился Степан. — Как насчет текущего момента? Разобрались, что к чему?

— Разбираемся помаленьку... — не очень уверенно сказал паренек и присел на крыльцо.

— Молодежь как? Союзы есть? — важничал Степан.

— Собирались парни... Да их мужички разогнали за то, что они попа на сцене представляли.

— Ну а сам ты? — допытывался Степан.

— Нам это ни к чему, — равнодушно сказал паренек. — Баловство одно.

— Так... — тяжело посмотрел на него Степан и отвернулся.

Паренек помолчал и спросил:

— Слышь, друг... Может, знаешь, где дяди Ивана жена? Я бы сходил...

Степан не ответил. Паренек с надеждой обернулся к Саньке, но тот со скучающим видом смотрел мимо. К Глаше обратиться паренек не решился, опять шумно вздохнул, пощелкал замками, не поднимая крышки, пошарил в чемодане, вытащил краюху хлеба, завернутое в чистую тряпочку сало, желтые огурцы. Разложил на крышке чемодана и принялся за еду.

Ел он не торопясь, отрезал ножом пластины сала, укладывал на хлеб, долго жевал, потом с хрустом откусывал огурец и опять принимался за сало. Санька тоскливо смотрел в сторону и сглатывал слюну. Степан сидел не оборачиваясь и насвистывал что-то сквозь зубы, все злей и громче. Глаша ушла в конец двора и села там на козлы для дров у кучи прогнивших опилок.

Когда паренек особенно громко захрустел огурцом, Степан встал: