— Как же с мандатом? — опять спросил Колыванов.

Зайченко молча потянул на себя тяжелую дверь.

— Тетя Катя просила, чтоб домой поскорей... — сказал Степан.

— Что за спешка? — скосил на него глаза Зайченко.

— Племянник к вам приехал... — мрачно сообщил Степан.

— Ага... — не очень, видимо, соображая, про какого племянника речь, ответил Зайченко и закрыл за собой дверь.

За воротами старательно бухал барабан, заливалась труба, слышался молодой и звонкий голос командира:

— Левой!.. Левой!

Степан прислушался и вздохнул:

— На фронт люди идут... Эх, мать честная!

Колыванов тоже вздохнул, потом сказал:

— Ничего, Степан! Нам с тобой и здесь дела хватит...

II

Была бы на улице осень или ранняя весна, Алексей Колыванов еще подумал бы, брать ли под клуб этот заколоченный барский особняк. Где на него дров напасешься? Но стоял на удивление жаркий август — такого в Петрограде не упомнят, казалось, что холода никогда не наступят, — а двухэтажный этот особнячок был уж больно хорош: с анфиладами комнат и уютным залом с хорами для музыкантов. Видно, не один бал задавался в этом зале, кружились на вощеном паркете пары, гремела музыка, но за два года паркет потускнел, висела по углам паутина, серыми стали оконные стекла, и теперь ребята наводили в особняке порядок.

Настя, секретарша Зайченко, подоткнув юбку, мыла полы, а Глаша с ведром и тряпкой в руках стояла перед окнами, не зная, как к ним подступиться.

Окна были без переплетов, из толстого цельного стекла. Для того чтобы их открыть, нужно было отщелкнуть внизу медный шпингалет с бронзовой львиной головой вместо ручки и другой, чуть ли не под потолком.

Степан покосился на Глашу и спросил: