— И Чека нет! — угрюмо вставил Степан.

Помолчали, а потом Санька сказал:

— Мамка голубя моего последнего изжарить грозится... Хлеб, говорит, перевожу... А я ему от своей осьмушки крошу...

— Не она, так другой кто изжарит, — заметил Степан и вдруг разозлился: — Хватит про жратву!

— Так есть охота все время! — вырвалось у Саньки. — Хожу и про еду думаю.

— И до чего додумался? — прищурился Степан. — А то давай, как Кузьма! Они тебе подадут Христа ради!

— Я тебе кто?! — вскочил Санька. — Контрик? Кадет недорезанный?!

— Во как заворковал! — обрадовался Степан и подразнил Саньку: — Гули, гули, гули!

— Степа... — в упор глянула на него Глаша. — Ты нарочно ко всем цепляешься или характер у тебя такой?

— Тиран и есть тиран! — глубокомысленно заявил Федор.

Глаша посмотрела на него и засмеялась. Степан примирительно буркнул:

— Подумаешь... Сказать ничего нельзя...

А Настя расстелила на круглом столе газету, выложила на нее три вареные картошки, щепотку ржавой соли на бумажке и виновато сказала:

— Хлеба нету...

— Вот... — Глаша вынула ломоть хлеба и положила на стол.

— Три котлеты! — торжественно объявил Санька.

— Ого! — обрадовался Степан. — Живут же люди!

— Пшенные! — скромно добавил Санька.

— За такие шутки знаешь что полагается? — пригрозил ему Степан, пошарил по карманам, выложил на стол луковицу и мрачно сказал: — Хотел на махорку сменять... Да ладно!

— Откуда, Степа? — охнула Настя.