Разговаривая со Степаном, он то и дело косился на Саньку, который умело раздирал очищенную воблу и Раскладывал перед каждым по кучкам.

Степан проследил за взглядом Федора и усмехнулся:

— Жалко?

— Жалко не жалко... — буркнул Федор и вздохнул: — Теперь уж чего!..

— Да... — протянул Степан. — Прет из тебя!

— Чего прет-то? — не понял Федор.

— Серость твоя! — Степан отодвинул лежащую перед ним кучку воблы. — Я лично этот несознательный харч есть не буду. — Цепко оглядел всех и добавил: — И вам не советую.

— Отравимся? — с набитым ртом спросил Санька и подмигнул Федору.

— Отравление бывает не только на почве пищи, — туманно заявил Степан и посмотрел на Глашу.

Она сидела с независимым видом и вертела в руках рыбий хвостик. Потом решительно сунула его в рот и принялась аппетитно похрустывать косточками.

— Садись, Федя! — Настя подвинула Федору кучку побольше: — Ешь... Хлеба бери... Лук вон...

— Обопьешься с него... — поморгал своими белыми ресницами Федор и поглядел на Степана.

Тот сидел мрачный. Жевал картофелину, двигая скулами. Потом сказал:

— До чего картошка сухущая! Не проглотишь.

Глаша сбоку, по-птичьи, глянула на Степана и посоветовала:

— А ты задумай, что это не картошка вовсе. Сразу вкусней будет!

— Как это — задумай! — уставился на нее Степан. — Картошка-то, вот она! В руке у меня.

Глаза у Глаши блеснули. Она прикрыла их ресницами и тихо сказала:

— Это ничего... Я всегда так делаю... Мы когда окопы последний раз рыли, до того я устала — лопата из рук валилась. Я и задумала, будто в одной старой-престарой крепости томится отважный революционер. На рассвете его поведут на казнь. И чтоб спасти этого революционера, нужно вырыть подземный ход. А скоро утро, торопиться надо. Подумаешь, ладони я до крови стерла! Заживут ведь ладони, верно? Зато какого человека от смерти спасу!

— Успела? — спросил Санька.