— Иди куда шел. Я дойду одна.

— Но почему? — заволновался Женька.

— Иди, Женя, — твердо сказала Лена и пошла вперед.

Женька растерянно смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом, и медленно пошел к дому Стрельцова.

Ночное дежурство в домовой охране начиналось позже, и парадное было открыто, но в подъезде уже стоял табурет и лежала толстая доска, которая служила засовом.

Женька поднялся на третий этаж и взялся за медную шишечку колокольчика, когда увидел, что дверь полуоткрыта. Он удивился и вошел. В коридоре было темно, только в распахнутых настежь дверях кабинета красновато светилась дверца печки. Женька ощупью прошел туда и вгляделся в полумрак.

— Петр Никодимович!

— А?!. Что? — Стрельцов вскочил с раскладушки, запутался в упавшем пледе, с трудом удержался на ногах и с испугом смотрел в темноту: — Кто?! Кто здесь?

— Это я, Петр Никодимович, — шагнул в комнату Женька. — Горовский.

— А!.. — вытер пот со лба Стрельцов. — Вы что, завели отмычку?

— Дверь была не закрыта.

— Не может быть!

Стрельцов уже в коридоре сообразил, что дверь не закрыла за собой Лена, потрогал щеку и поморщился от отвращения к самому себе. Задвинул тяжелые засовы, вернулся в кабинет, вывернул фитиль у лампы и, сев на раскладушку, потянулся к бутылке.

— Хотите коньяку?

— Я не пью, — присел на краешек дивана Женька.

— И совершенно напрасно! — Стрельцов плеснул в фужер из бутылки, выпил и пожевал хлеба. — Непьющий поэт — это несерьезно!

Женька вежливо улыбнулся и сказал:

— А у них опять начал выходить журнал.

— У кого это «у них»?

— У комсомольцев... — Женька вынул из-за обшлага шинели свернутый в трубку журнал: — Вот... Бумага, правда, неважная... Но даже стихи есть!