Стрельцов взял лампу и опять направился в столовую.

Женька таращил слипавшиеся глаза и бормотал:

Стрельцов вернулся и обеспокоенно сказал:

— Вот что, Евгений Гомерович, я вынужден вас покинуть.

— Еще две строчки! — решил выдержать характер Женька. — Я вас догоню, Петр Никодимович.

— Не забудьте захлопнуть входную дверь.

Стрельцов обмотал шею шарфом и, на ходу надевая студенческую шинель, вышел из комнаты.

Женька откинулся на спинку кресла и сладко зевнул.

— Орлиная стая, в пути вырастая... И нет ей преград на пути!.. Преграды у меня уже были...

Женька засыпал и ничего не мог с собой поделать. Две ночи подряд он дежурил в домовой охране. Подменял заболевшего отца и отбывал свое дежурство. Днем отстаивал очереди за хлебом и пшеном. А теперь еще этот коньяк на голодный желудок!

— Еще минуточку, и я пошел! — уговаривал себя Женька и блаженно закрывал глаза. — Уже иду! — бормотал он и все ниже и ниже сползал со спинки кресла.

Мигнул и погас догоревший огарок свечи. Но Женька этого не видел. Он спал.

Стрельцов спустился по черной лестнице, прошел через двор, осторожно распутал цепь, на которую закрывались ворота, вышел под арку и вгляделся в пустынную улицу. На противоположной стороне он увидел человека, прижавшегося к стене дома, и негромко окликнул:

— Вадим Николаевич!

Заблоцкий быстро пересек дорогу и укрылся под аркой.

— Это ни на что не похоже, Стрельцов! — сказал он сердитым шепотом. — Мы же договаривались, что лампа должна стоять на окне в столовой. А у вас она то в столовой, то в кабинете, то невесть где!

— Виноват... — тоже шепотом оправдывался Стрельцов. — Забыл.

— Такие вещи не забывают!