Макгрей подступил ко мне и шепнул:

– Черт, ну и жирдяйка.

– Макгрей!

– Я к чему: болтают-то всякое, но ведь и не подумаешь, что она и правда настолько…

– Умолкни. Заткнись! Прошу тебя.

Увы, я и сам понимал, о чем он. Полнотелость королевы не имела отношения к здоровью. Эта женщина явно десятки лет заедала свои горести, и некому было остановить ее или хотя бы предупредить, что подобным поведением она может себе навредить.

Виктория подняла ладонь, и темнокожий мужчина – ее Мунши – тотчас замолк, бросив на нас исполненный негодования взгляд. Она слушала, и глаза ее метнулись сначала к лорду Солсбери, а затем – неожиданно – к Макгрею и мне.

Когда наши взгляды встретились, меня пробрала дрожь, ибо я немедленно узнал тот самый оттенок голубого, какой видел на портрете мальчика. И даже форму бровей: одна изогнутая, другая почти прямая. Я разглядывал их лишь долю секунды, ибо вспомнил, что смотреть на королеву в упор не принято, и инстинктивно склонил голову как можно ниже. Макгрею помочь с этим пришлось Шефу.

Заговорил лорд Солсбери – тоном настолько мягким, настолько почтительным, что я едва его узнал:

– Ваше величество, простите мне это вторжение, но задание было выполнено. Вот они – те самые люди.

Я не осмеливался поднять глаза, колени у меня внезапно задрожали. Я услышал шуршание бесчисленных слоев материи – Виктория заерзала в кресле.

– Почему вы так на меня смотрите, Солсбери? – сказала она. Голос ее был монотонным и скрипучим, но при этом звучным, явно натренированным для того, чтобы его слышали даже в дальних концах зал. – Хотите медаль?

– Мэм, я…

– Я думала, вы выше этого. Одному Господу известно, как давно я велела вам найти этих людей. Это было еще в Виндзоре!

Очень осторожно я поднял взгляд, не меняя положения головы. Солсбери снял шляпу, и я увидел, как блестят от пота его макушка и виски.

– Возникли некоторые обстоятельства, ваше величество.

– Обстоятельства? – передразнила она.