Она самодовольно улыбнулась и, дождавшись момента, когда еще один страж подойдет, чтобы уволочь Макгрея силой, наконец произнесла:

– Королева дарует вам минуту.

Никогда не забуду, с какой быстротой лорд Солсбери повернул голову. Все остальные присутствующие, разинув рты, тоже обернулись к ней. И среди всех этих ошарашенных лиц особенно выделялось лицо Мунши. Он был не поражен, а рассержен. Может, он почуял соперника? Может, узнал тот блеск в глазах королевы? Тот, который видел сам, перед тем как стал ее фаворитом?

У нее горели щеки, и, не будь выход из шатра открыт навстречу декабрьскому вечеру, уверен, она бы точно принялась обмахиваться веером.

Интересно, не был ли причиной тому шотландский акцент Макгрея? Может, он напомнил ей покойного Джона Брауна?

Все эти мысли за секунду пронеслись в моей голове, ибо Макгрей не мешкая нанес идеально рассчитанный удар, пусть и самым обходительным тоном:

– Мы кое-что узнали о вашем отце, – сказал он, а затем всадил нож поглубже. – Об Августе.

Эффект был мгновенный.

Виктория в ярости всплеснула руками, выбив блюдо со сладостями у лакея из рук. Столовое серебро, сконы и кусочки пудинга разлетелись по полу, все вокруг застыли от грохота. Она так выпучила глаза, что те, казалось, тоже сейчас выскочат из орбит и покатятся по узорчатому ковру. Челюсть у нее отвисла, показались зубы, перепачканные в сале, и когда она выдохнула, изо рта вылетело облачко пара, как у дракона.

– Все вон, – прошипела она. Ее властный тон внезапно обрел жутковатый, по-детски капризный оттенок. Лакей моментально уловил эту перемену и быстро покинул шатер.

Мунши не сдвинулся с места.

– Ты тоже, – сказала Виктория, презрительно махнув в его сторону, и он побледнел – почти как я сам.

– Но… моя королева…

– Вон! – взревела Виктория. – Или я отправлю тебя обратно в ту выгребную яму, из которой ты явился!

С этими словами она схватила один из обрамленных портретов дочерей, стоявших у нее на столе, и швырнула его в лицо Мунши. Тот, всхлипнув, заспешил к выходу.

Наблюдая за тем, как он удаляется, я заметил, что стало темнее. Солнце успело сесть, и пирс перед шатром теперь представлял собой тонкую черную линию, разрезавшую воды цвета индиго.

Остались только лорд Солсбери и Шеф, который все еще держал свой револьвер у шеи Макгрея. Меня же никто не трогал. Похоже, вид у меня был до того бледный и сраженный, что угрозу королеве во мне никто не видел.