— Вечер, правда, не могу сказать, что добрый. — В серых, как у сестры глазах, блестели искры не то слез, не то смеха — в сумраке сложно разобрать что-либо, а толстая, чуть кривоватая свеча на столе больше чадила, нежели освещала помещение.

— Да вы присаживайтесь, чаю хотите? Пардон, сорт не самый лучший, но, как говорится, чем богаты, тем и рады. — Николай старательно улыбался, правда улыбка у него выходила больше похожей на оскал, но смертникам многое прощается. Палевич не без опасения сел на стул. Не стоять же в самом-то деле, разговор предстоял долги и нелегкий, да и устает он в последнее время быстро.

— Мебель тут крепкая. На века сделана. — Камушевский, подойдя к двери камеры, постучал. Заслонка моментально отошла в сторону, и в окошке показалось любопытное лицо часового, приставленного стеречь арестанта.

— Чаю принеси. — Попросил Николай. — Мне вот и их благородию тож. Только чтоб горячим был.

Палевич не слышал, что ответил часовой, заслонка вернулась на место, а Николай, потянувшись так, что кости хрустнули, извиняющимся тоном произнес.

— Обслуживание здесь не очень. Ну, оно и понятно, тюрьма все-таки.

— Я к вам, понимаете ли, с разговором. — Аполлон Бенедиктович ощущал себя странно, с одной стороны, ему хотелось встать, кликнуть охранника да убраться прочь отсюда, из камеры, из тюрьмы, из самой этой затянувшейся истории. С другой — остаться и выяснить все до конца.