— Не она. — Палевич и сам держался за эту простую мысль. Убивала-то не Натали. Она лишь говорила, а за слова нельзя наказывать. В конечном итоге каждый сам принимал решение. И Януш, и Юзеф, и Николай, и Аполлон Бенедиктович. Разве можно винить ее в чужих грехах?

— Знаете. Чего я больше всего боюсь?

— Нет. — Разговор складывался совершенно не так, как хотелось Аполлону Бенедиктовичу, но как перевести его в нужную колею, он не знал.

— Я боюсь не самой смерти, в конце концов, глупо бояться того, о чем не имеешь представления. Я боли боюсь и того, что не сумею умереть достойно. Олегу-то легко было, раз и все, ни ожидания, ни страха, ничего, а я, сижу тут и представляю, как это будет. Все гадаю: сумею или нет?

— Сумеете. — Уверенно заявил Палевич. Николай лишь усмехнулся, словно другого ответа и не ожидал. Да и то правда, кто осмелится сказать обратное.

— Хотелось бы верить. Нет, честное слово, хотелось бы вот так, храбро выйти, сказать что-нибудь такое, чтобы долго помнили потом, и самому шагнуть вперед, не дожидаясь момента, когда палач нажмет на рычаг и люк провалится под ногами. Хотелось бы, но страшно. Вы даже не представляете, насколько мне страшно, я бы все отдал, чтобы… впрочем, не важно. Спать не могу. — Пожаловался Камушевский, кутаясь в шинель. За окном совсем уж стемнело, и слабый огонек свечи испуганно дрожал, готовый в любой миг погаснуть, оставив людей один на один с темнотой.