Салаватов

"Не умирай, девочка моя, все что угодно, только не умирай. Дважды терять любимого человека — слишком много для одной жизни. Это даже не боль, этому ощущению нет имени, внутри пусто, внутри огонь, внутри лед, и все сразу.

Не умирай".

Услышит ли Господь молитву его, Тимур не знал, он молился не Богу, не Дьяволу, не предвечной Вселенной, далекой и равнодушной, он молился душе, которая выбиралась из тела подобно тому, как бабочка выбирается из старого тяжелого кокона. В коконе не останется жизни, бабочка улетит…

Не умирай.

Пусть ее глаза лгут, пусть пылают гневом, пусть ненавидят, только бы жили.

Тогда, по возвращении, Иван Юрьевич соизволил проинформировать, что Ника жива, но состояние критическое. Это было два дня назад. С тех пор ни слова, ни словечка, ничего. Критическое состояние означает пятьдесят на пятьдесят. Либо выживет, либо нет.

Критическое состояние…

Пожалуйста, пусть она выживет.

Ника, которую достали из ямы, больше всего походила на куклу, что год провалялась на помойке.

Кукла Маша, кукла Даша, кукла Ника.

Кожа не белая — грязно серая, одежда грязная до такой степени, что невозможно понять, что на ней одето. Глаза закрыты, ее замечательные, зеленые с огоньками глаза закрыты, а на плече дурацкая импровизированная повязка.

Салаватову и прикоснуться к ней не позволили. Правильно, он же убийца, маньяк и сумасшедший, которого нужно запереть подальше, чтобы не смущал покой граждан.

Иван Юрьевич вызвал «Скорую», и Нику прямо с причала увезли в больницу. Иван Юрьевич сказал про критическое состояние, закрытый перелом, огнестрельную рану и опасения врачей. Зачем ему вообще понадобилось делиться информацией, Салаватов не понимал, но был благодарен.

Оставалось ждать и молится, не важно кому: Богу, Дьяволу, Великому духу, кто-нибудь да должен услышать.

Иногда Тимур начинал разговаривать вслух, шепотом, сам с собой, будто юродивый, на которого снизошло благословение свыше, в такие минуты ему казалось, что еще немного, и Ника его услышит. Она проснется, а при встрече скажет: "Ну и чушь ты нес, Салаватов"

Лишь бы проснулась.

Лишь бы сказала.

Если бы он был на воле… Если бы он был рядом с нею, в палате, то можно было бы сидеть, накрыв ладонью ее руку и слушать ее сердце, и не зеленую лесенку на мониторе, а настоящее, живое, которое медленно сжимается, проталкивая кровь в сосуды. Пока живо сердце, жива и она. Слушать и нашептывать единственную известную ему молитву. В ней всего-то два слова.