— Очень.

— Просто. Очень-очень просто. Магдалену любили все, даже ее овечка-сестра, у которой Магда жениха соблазнила, все, кроме Натали. Но это же не повод, чтобы подозревать, правда? Это не повод. А помните, как она приезжала? Не сюда, еще раньше, сразу после ареста. Помните?

— Помню.

Наталья умоляла позволить ей увидеться с братом, и Палевич сделал все, чтобы ее желание исполнилось. Тогда эта просьба не показалась ему странной, ведь о привязанности Натальи Камушевской к младшему брату знала все.

— Я был рад ее видеть, а она… Она спросила про платок. Сказала, что мне все равно уже не помочь, но, если я не трус, каковым меня считал Олег, то не позволю запятнать имя сестры. Представляете, она прямо призналась в убийстве.

— Но на суде вы не сказали ни слова.

— Не сказал. — Николай, закинув руки за голову, лежал и разглядывал потолок. Потолок был серым и даже ночь не сумела укрыть грязные разводы и трещины на нем.

— Потрясение было сильным, очень сильным, но она — моя сестра. Вероятно, я получил бы свободу, вероятно… Но всю оставшуюся жизнь меня почитали бы за труса, который во спасение собственной шкуры оболгал женщину, родную сестру. Никто бы не поверил, что я говорю правду.

В словах Камушевского был резон, Аполлон Бенедиктович сам вспомнил, с каким трудом принял истину, как пытался найти оправдания, доказательства невиновности и трусливо прятался за щит слов. «Не возможно».