Кровь бросилась Айлин в лицо.

— Знаете, как это называется?

— С ходу не подберу слов, госпожа Монца…

— Оставить в доме одного кота значит обречь его на муки одиночества, лишить общения с себе подобными! Вы бы смогли так жить?

Муки, да, вот правильно, муки, беззвучно шептал ювелир о своём, но рассвирепевшая

Айлин ничего не замечала и, подхватив его под локоть, увлекла в приёмную, где уже томился господин Милн. Лунг проследовал за ними и принялся греметь чашками в кофейном уголке.

— К выходу, господин Кабошон! И хотя мы в Ассоциации не одобряем подобную практику… если вам нравится тешить свой эгоизм — пожалуйста! Никто не запрещает!

— Рвут обои, всё крушат и всё метят, — оправдывался Кабошон. — Весной песни по ночам… чертовски не высыпаемся… Да сколько ж можно?

— Вы вправе заботиться о личном удобстве! — громко говорила Айлин.

— Просто проклятие бешенства какое-то на этих… на наших любимых котиках… Шестнадцать ваз разбили…

— Да-да, подсчитывайте убытки, тряситесь над бездушным стеклом, мы не возражаем, но в таком случае позвольте предупредить, что я подумаю о смене личного ювелира.

— Простите, когда подумаете, госпожа Монца? Я потерял нить…

— Если котик останется в печальном одиночестве. — Айлин подвела растерянного Кабошона к двери. — Дорогу найдёте? Вот дверь. Вот ручка. Это выход.

— Да, вижу, это дверь… а это ручка… Выход есть!

— Его просто не может не быть.

— И он называется, госпожа Монца, «Два котика вместе навсегда!» — Кабошон смотрел преданными глазами.

— Вот и отлично, господин Кабошон! Какое облегчение — встретить единомышленника. Всего доброго. — Ювелир тут же испарился, а Айлин сказала со вздохом: — Господин Лунг, перестаньте хихикать и несите уже свой кофе.

Из-за шкафа появился улыбающийся Лунг с подносом в руках.

2

— Тяжёлый день? — спросил Милн, когда они втроём вошли в кабинет.