– И лопату.

Лицо Роберта вытянулось, но он ничего не ответил.

Они оставили автомобиль на стоянке у часовни, захватили с собой саперную лопату из багажника Стаса и фонарь и быстрым шагом направились к главным воротам Новомихайловского кладбища.

Стас несколько раз обернулся, надеясь, что увидит Марьяну, но она так и не появилась.

* * *

– За время, что ты отсыпался, я навел справки у администрации кладбища, – рассказал Роберт, пока они шли по тропинке между забором и оградками с надгробиями, освещая путь фонарем. – Нам нужен участок захоронения под номером тысяча сто тридцать три. Марьяна говорила, что у семьи Бежовых здесь довольно большой участок, захоронено несколько человек, красивые стелы и памятники, все такое… – Он обернулся на Стаса. – А ты знаешь, что тут раньше были склады, когда-то принадлежащие военному госпиталю? Ну и сам госпиталь, конечно. За складами появилось стихийное кладбище, там начали людей хоронить.

– Откуда ты знаешь? – спросил Стас.

Спросил ради приличия, а не для того, чтобы узнать ответ. Ему было все равно, кому и по какой причине не повезло оказаться на этом кладбище.

– Весь день изучал историю Леногорска, копался в Интернете, позвонил паре знакомых профессоров из Новосибирска с просьбой использовать связи в научных кругах и помочь мне отыскать местные архивы, – ответил Роберт в его любимой манере всезнающего скромника. – Склады были построены еще до революции, в тысяча девятьсот восьмом году, если не ошибаюсь. А кладбище устроили позже, ближе к двадцатым. Тогда часть складов использовали под конюшни и казармы. Кладбище разрослось и стало официальным… Но это не самое главное, Стас. Главное, что одним из врачей госпиталя был эмигрант из Ирана, считался очень крутым хирургом. Его звали Мохсен Мостави. Он переехал сюда с семьей, но его дети, а потом и жена умерли от тифа в тридцатом. Их тела пропали.

Стас обернулся на друга.

– Это сейчас важно?

– Не знаю, посуди сам: Мостави был последователем зороастризма и очень религиозным человеком. Зороастризм считается одной из древнейших религий, уникальной, высоконравственной. И «башни молчания», о которых я говорил, по большому счету не так ужасны, как может показаться. Да и их уже давно не используют в Иране, они запрещены. Но мне кажется…

Стас остановился, посмотрел на Роберта. Лицо друга покрылось потом и блестело.

– Что кажется?

Роберт облизал губы.

– Мне кажется, что Мостави похоронил свою семью в «башне молчания», что он тайно построил ее, возможно совсем небольшую, и выставил на ней тела родных. А потом, после смерти Мостави, точнее, после его расстрела в тысяча девятьсот тридцать восьмом году это сооружение было разрушено или что-то в этом духе. И еще кое-что… – Роберт набрал воздуху в грудь и медленно выдохнул, чтобы продолжить более спокойно: – После смерти семьи рассудок Мостави помутился. В журналах есть записи, где говорится, что его операции стали проходить менее успешно. Он все чаще ошибался, пациенты гибли десятками. И… их тела тоже пропали.