Крышка оставалась неподвижной. Паника вернулась. Нет, он не готов умереть, не готов!

– Тихо… тихо, – успокоил Стас сам себя. Тяжело засопел, ощущая, как воздух неумолимо становится жарким и вязким.

Тут он вспомнил, что в кармане ветровки у него лежит фонарь (если не вывалился, конечно). Стас нащупал пластмассовый корпус, сжал его грязными пальцами и, уткнув фонарь в бедро, включил свет.

Он, конечно, ожидал, что зрелище будет не для слабонервных, но чтоб такое…

Крышка и бока гроба были исполосованы ногтями, изрыты глубокими бордовыми отметинами, будто Стас – далеко не первый, кто похоронен тут заживо.

– Вот так просто? – прошептал он, обращаясь то ли к Полине, то ли к Бежову, то ли к мертвым Новомихайловского кладбища.

Щелкнул кнопкой фонаря, и все вокруг погрузилось в темноту.

Он закрыл глаза, сдаваясь на милость судьбе и накатившей полудреме. В тишине его губы произнесли:

– Андрей, я пришел попросить у тебя прощения, хотя ты та еще сволочь. Но ведь именно я виноват в твоей смерти, я все время думаю об этом, это не дает мне покоя… А ты просто убил меня. Спасибо тебе, конечно. Ты очень постарался напугать меня до смерти… но инфаркта не случилось, извини… извини, приятель…

Тут Стас вспомнил кое о чем, о самом дурацком, что могло прийти в голову.

Из последних сил он сжал ладонь в кулак и постучал в крышку гроба три раза, через равные паузы. Тук-тук-тук.

– Раз, два, три, – негромко сказал он, ощущая на губах безумную улыбку. – Угадай – или умри.

О крышку гроба с внешней стороны что-то ударилось. Гроб зашевелился, затрясся, крышка затрещала, словно кто-то грузный принялся на ней танцевать. Послышался неприятный скрежет.

– Бежов, – прохрипел Стас. – Это ты там пляшешь, сволочь?

Он больше не находил сил, чтобы реагировать: пугаться, кричать или молча вслушиваться в звуки. Он медленно погружался в дрему, пока в его тесное пространство не ворвался терпкий свежий воздух.

– Стас, Стас… – позвал кто-то голосом Роберта. – Я сейчас, погоди, потерпи.

Крышка продолжала сдвигаться вбок. Легкие с жадностью впитывали воздух, грудь настолько вздыбилась, что Стаса выгнуло. Мелькнула мысль, что он сейчас лопнет от наполнившей его свежести, взорвется, как чертов воздушный шар.

Чьи-то сильные руки обхватили его плечи и встряхнули так, что с волос посыпались крупицы успевшей подсохнуть грязи.

– Живой, Платов… Живой же, а! Живой! Думал, не успею. – В голосе Роберта смешались слезы и смех. – Давай-ка, вылезай. Вылезай… Гул почти закончился, а мы все еще живы.

Стас поморщился, не веря ушам: как закончился? И это все?