Да пошла ты! У тебя свой интерес, у меня – свой. Все, поигрались и хватит. Твой братец получил достаточную трепку, а теперь мне надо выполнять договор с Пекушем. Можешь делать какие угодно глаза и обзывать меня любыми словами; плевать, через три дня меня здесь не будет, а через месяц я тебя и не вспомню.

Пошла ты!

Встав надо мной, Бегунцов отсчитывал секунды.

– Четыре! Пять!

Я не знал, сколько он будет считать. До девяти, как в боксе?

– Шесть!

Я приподнялся на локте и очумело помотал головой.

– Семь!

Мне вдруг стало так противно, как не было никогда в жизни.

Я подумал: да какого черта?! Какого черта я должен валяться и изображать немощность на потеху сбрендившему генералу-физкультурнику? Мне слишком дорого дались прошлые победы и звания, чтоб их так дешево разменять. Пошел Пекуш в жопу со своим договором! Если ему хочется – пусть сам выходит на ковер и ложится под генеральского сына.

Я всегда гордился тем, что не совершал поступков, за которые может быть стыдно. А как я буду думать о себе, если сдамся? Где были мои мозги вчера, когда я разговаривал с Пекушем? Оказывается, для того, чтобы проснуться, мне нужно было упасть!

Да пошли они все!

Какими бы ни были последствия, а я о своем выборе не пожалею.

Как говорил Мастер, лучше быть битым за дело, чем за безделье.

– Восемь!

Я встал.

Зрители зашумели.

У Звонарева-младшего отвисла челюсть. Если бы я был мертвецом, вставшим из гроба, это произвело бы на него меньшее впечатление. Он оглянулся на папу. Генерал сидел с каменным лицом, и только хруст сломавшегося в его пальцах карандаша показал, что он испытывает какие-то чувства.

Бегунцов не знал, что ему делать. Он посмотрел на часы. Потом ему пришла спасительная мысль остановить бой «в связи с невозможностью…», и он обернулся к Смелякову. Начмед с готовностью вскочил и потрусил ко мне, таща саквояж.

Я подпрыгнул и сделал четкое сальто назад.