– Я готов!

Часть зрителей одобрительно загудела, другие явно были раздражены. Смеляков растерянно остановился. Генерал аккуратно сложил обломки карандаша на бумагу и сцепил руки в замок. Пекуш стоял, уперев руки в бока. Вечная усмешка на его лице выглядела неживой.

– До конца основного времени осталось пятьдесят секунд, – неуверенно объявил Бегунцов. – Продолжайте бой…

Я посмотрел в глаза Звонареву. Он понял, что его ждет, и с отчаянным выдохом бросился на меня.

Он целился провести «проход в ноги». Я подпустил его как можно ближе, ускользнул и атаковал сбоку, вкладывая в удары всю силу. Перчатка на моей правой руке треснула и разорвалась. У Бегунцова сверкнули глаза: наверное, он углядел в этом возможность каким-то образом засчитать мне поражение. Но прежде чем он вмешался, я провел захват и прокрутил самбистскую «мельницу», четко припечатав Звонарева лопатками к матам; опустился рядом с ним на колено и врезал кулаком в пол около его головы так, что стены, кажется, содрогнулись.

– Сдаешься?

– Да! – заверещал Звонарев, отчаянно хлопая ладонью по матам.

Я встал.

Меня никто не поздравлял.

Оксана старательно делала вид, что ей жалко брата.

Зрители вели себя как-то странно. Но мне было совсем не интересно смотреть и думать, как они себя ведут.

Бегунцов поднял мою руку и тусклым голосом объявил:

– Победу одержал Константин Ордынский.

Оксана встала и, не глядя на меня, вышла из зала.

Снимая перчатки, я направился к скамейкам, которые занимала наша команда. Там уже сидел Бальчис. Я и не видел, когда он появился…

Я развязал пояс и сел на свое место.

– Дурак ты, – тихо произнес Бальчис, не глядя на меня.

Подошел Пекуш.

– Ну, молодец, – сказал он громко, чтобы это могли слышать зрители. – Я всегда знал, что тебе можно верить. Дай лапу пожму…

Он крепко стиснул мою руку и прошипел, глядя ненавидящими глазами: