Иван начал говорить быстро и бессвязно. Фразы были короткие, рубленые и неряшливые, как у пьяного. Нет, Ежиков не предлагал ему пить с ним. Только один-единственный раз он сам захотел выпить с Павлом Петровичем. Потому что была годовщина. А на поминках надо выпить. Поминки по бараку немецкого концлагеря, где Ежиков провел три года. Обязательно надо было выпить за какого-то Вовку, который ушел в землю, за Митьку-туберкулезника, парня удивительной доброты, который тоже ушел в землю. А Ежиков плакал и говорил: «Ты нас пожалей, Ванек, мы все убитые…»

Раиса Васильевна плохо слушала сына. Она смотрела на его руки. Они то сцеплялись пальцами, то, беззащитно раскрыв ладони, тянулись к ней. На запястье, где выпукло обозначились вены, была старательно написана какая-то формула и нарисован голубой якорь, бледный, как старая наколка. Это были мальчишеские, оцарапанные, плохо отмытые руки, и они тряслись.

Она села рядом с Иваном, прижалась плечом, чтобы унять дрожь сына.

— Ваня, успокойся. Мы с тобой не о том говорим. Хватит о Ежикове. Мы говорим с тобой о школьном сочинении. Написал бы ты им четыре пункта. Это так легко и просто. Может, ты не знаешь эти четыре пункта?

— Я писал о войне, — крикнул Иван.

— При чем здесь война? Какое отношение имеет к этому Достоевский? Он никогда не писал о войне. Ты наслушался пьяных речей этого алкоголика…

Иван злобно оттолкнул мать и бросился к столу. Тетради, книги, карты полетели на пол. Наконец он нашел то, что искал. Книга сразу открылась на нужном месте.

— Алкоголика, алкоголика… — бормотал он. — Вот: «Ему грезились болезни…» — начал он читать. — Нет, не то… сейчас… Вот: «Весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невидимой моровой язве, идущей из глубин Азии в Европу». И вот еще: «Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей».

— Что ты читаешь? Это фантастика?

— Молчи и слушай! Это «Преступление», мама, и «Наказание». «Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали себя зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались…»

— Это все неправда, — шепотом сказала Раиса Васильевна.

— «…люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе, — продолжал читать Иван, словно и не замечая, что мать трясет его за плечи. — Собирались друг на друга целыми армиями».