А пока я сидел там, прислушиваясь к кваканью зеленых лягушек, внемля далеким, отчетливым, преображенным в полумраке голосам, следя, как в городке одно за другим загораются оконца, видя, как торжественно угасают сумерки и сгущается ночь, много всего такого, что казалось важным в свете дня, изгладилось из памяти, и вечер подменил серьезные мысли странными фантазиями.

Всколыхнулись и зашептались легкие ветерки, похолодало, и я собрался уже было спуститься с холма, как вдруг услышал за спиною голос:

– Берегитесь! Берегитесь! Будьте бдительны!

Голос этот был настолько созвучен вечеру, что поначалу я даже не повернул головы; такие голоса слышишь во сне, и кажется, будто они тебе просто пригрезились. А слова монотонно повторялись снова и снова – на французском языке.

Когда же я все-таки оглянулся, то увидел старика с немыслимо длинной седой бородой. В руках он держал рог – и все твердил нараспев: «Берегитесь! Берегитесь!» Он, по всей видимости, только что вышел из башни: он стоял рядом с ней, хотя шагов я не слышал. Если бы какой-то человек незамеченным подкрался ко мне в такой час и в таком пустынном месте, я, конечно, удивился бы; но тут я сразу понял, что передо мною – дух; со своим грубым рогом, и длинной седой бородой, и беззвучной поступью он казался настолько сродни этому времени и месту, что я заговорил с ним, как заговариваешь с каким-нибудь попутчиком, который осведомляется, стану ли я возражать, если приоткрыть окно.

Я спросил его, от чего же нужно беречься.

– От чего же беречься городу, как не от сарацин? – отвечал он.

– От сарацин? – удивился я.

– Ну да, от них самых, от сарацин, – отвечал он, потрясая рогом.

– А кто же вы такой? – полюбопытствовал я.

– А я – я дух башни, – молвил он.

Я полюбопытствовал, как так вышло, что он обрел облик настолько человеческий и ничуть не схожий со здешней вполне осязаемой каменной башней, и объяснил он, что на создание духа башни пошли жизни всех часовых, которые когда-либо трубили здесь в рог.

– Сотня жизней на это потребовалась, – сказал он. – Но в рог давно уже никто не трубит, и башня стоит заброшенной. Когда стены ветшают, приходят сарацины: так было всегда.

– В наше время сарацины больше не приходят, – возразил я.

Но он глядел куда-то мимо меня и слова мои оставил без внимания.

– Они нагрянут вон с тех холмов, – промолвил он, указывая на юг, – как только стемнеет, они выбегут из леса, и я затрублю в рог. И все жители города снова укроются в башне, да только бойницы в плачевном состоянии.

– В наши дни сарацин не слышно, – сказал я.