На центральном проспекте, возле Партизанской площади, выступал уличный певец, вокруг которого собралась уже порядочная толпа. Я подошёл ближе. В центре людского скопления была установлена стойка с микрофоном и помещены на клеёнке два потёртых динамика. Открытый гриф гитары, линялое алое нутро которого напоминало рваную рану, был брошен прямо в лужу на мостовой. На подкладке уже блестели несколько монет. Певец – чрезвычайно худой паренёк лет двадцати, с большими голубыми глазами, в которых застыло измученное выражение, с жёлтыми грязными волосами, обрамлявшими узкое, болезненно‑худое лицо, навытяжку стоял перед микрофоном, обхватив его костлявыми пальцами.

– И в то, что круглая земля поверишь ты, Катюша, красавица моя… – пел он хрипловатым, сорванным голосом. Эти бессмысленные слова как‑то особенно раздражили меня теперь. Я не сдержался и сделал движение, чтобы протиснуться через толпу. Мне вдруг неудержимо захотелось крикнуть певцу что‑нибудь резкое, как‑нибудь оскорбить, задеть его. Но я тут же заметил, что молодой человек не в себе. Он смотрел перед собой бессмысленным взглядом, руки, удерживавшие микрофон, сильно дрожали, изо рта капала слюна.

– Грибов объелся, – смеялись два школьника рядом со мной. – Спайса наглотался, сейчас снова глюки видеть начнёт. Вот, вот!

В самом деле, певец начал быстро и тревожно оглядываться по сторонам.

– Ну издеваются же, – беззлобно ругнулась проходившая мимо женщина в рыжем плюшевом пальто. – Ну что вы ржёте, а? Ему же плохо!

– А что, мать, может, весело ему! Чего мешать? И ты веселись! – ответил ей стоявшей в толпе пьяный мужичок с морщинистым красным лицом, по виду слесарь или рабочий. – Давай, ну давай плясать!

Он первый расстегнул ворот тулупчика и сделал несколько неловких приседаний, в такт им ударяя в ладоши. Женщина с ироничным осуждением качнула головой, и поспешила дальше по улице. Школьники бешено зааплодировали мужичку, видимо, радуясь новому развлечению.

– Катюша, не узнал тебя. Я не узнал тебя, когда была ты рядом, – тем временем подтягивал певец гнусавым дискантом.

Уже не в силах наблюдать эту больную, сюрреалистичную картину, я выбрался из толпы и побрёл своей дорогой.

В редакции я первым делом зашёл к Стопорову, и сообщил ему о своём отъезде. Он явно был разочарован и тем, что в такое тяжёлое для газеты время теряет сотрудника, и в особенности тем, что так и не узнал моей тайны. В ответ на его осторожные расспросы, я рассказал первую пришедшую в голову историю о преступниках, подделывавших деньги, которых непременно надо было допрашивать, прикрываясь журналистской должностью, о каких‑то подкупленных сотрудниках полиции… Сознаюсь, со злости я раскривлялся, и наговорил несусветной чуши о стрельбе, погонях и драках, которые все проходили чуть ли ни в здании самой «Терпиловки».             Стопоров, кажется, искренне поверил этой истории, во всяком случае, провожал меня удивлённым и восхищённым взглядом, как олимпийца, спустившегося к смертным.