– Ну почему вы не хотите видеть очевидного? – продолжал горячиться Плакс. – Они действуют как обычные бандиты! Нападают из-за угла и хапают все разом, плевать они хотели на ваши логические рассуждения!

– У нас нейтралитет. Мы не можем уподобиться им.

– Да, но вы носитесь с этим нейтралитетом, как старая девственница со своей честью! Вот увидишь, если Гитлер и Хирохито подомнут под себя Россию, то потом изнасилуют Америку, и кому тогда нужен будет ваш нейтралитет?

– Но не нам начинать войну…

– Для начала было бы неплохо просто поставить на место Номуру и Курусу. Для них это будет как холодный душ.

– Легко сказать, но есть же какая-то порядочность.

– Порядочность? – И здесь Израиль решил прибегнуть к последнему, может быть, не совсем честному средству, подсказанному Лейбой. Вот он, тот самый ключ! – Не хотел говорить, но в окружении Тодзио прямо заявляют, что с «этим больным расправятся за неделю, а в его инвалидной коляске весь остальной хлам вывезут на свалку».

– Что-о?! Ты имеешь в виду Рузвельта?! – задохнулся от возмущения Сан.

– Не я, а они.

– Мерзавцы! Негодяи! Да как они смеют?! – Сан вскочил и заметался вокруг стола.

Плакс не ожидал такой бурной реакции, но она подсказала ему, что он нажал на нужную педаль.

Вскоре после этого они с Саном разъехались по домам.

Разговор оказался трудным, и теперь оставалось только ждать.

Прошли сутки, Сан не давал о себе знать, в голову лезли разные мысли, но интуиция подсказывала: развязка не за горами.

Предчувствие войны витало в воздухе. Оно давило на Вашингтон свинцовым прессом. В Белом доме с каждым часом усиливалась тревога. Ее подогревала поступавшая по разным каналам информация о том, что в Берлине и Токио приступили к розыгрышу очередного акта военной драмы, в которой США отводилась далеко не последняя роль.

Рузвельт всего лишь оттягивал вступление в войну, чтобы как следует подготовить армию и флот. Но в Токио расценивали его позицию как проявление слабости и все больше наглели в своих притязаниях. Поэтому неожиданный отказ Хэлла принять чрезвычайного посла в США и его помощника прозвучал как гром среди ясного неба. Номура и Курусу занервничали, усиленно пытаясь через свои связи в Государственном департаменте и военном ведомстве узнать, что это могло означать. Но до них дошли лишь противоречивые слухи, в том числе и о том, что Гопкинс и Хэлл якобы готовят ноту протеста. Двадцать третьего ноября Курусу направил паническую телеграмму министру иностранных Сигенори Того. Напряжение между двумя столицами нарастало с каждым часом. В Токио лихорадочно спешили, опасаясь, что их планы будут раскрыты.