– Ух ты, – произнесла Рен пораженным голоском. – А как оно выглядит, если дать свет?

– Так давайте покажу, – сказал Камило, поворачиваясь к пульту в суфлерском углу. – Voilà.

Когда зажглись прожектора, Рен ахнула. Это был не горячий, душный желтый свет, к которому мы привыкли, но ослепительно-белый. Мы ослепли, заморгали, пока наши глаза не приспособились. А потом Мередит показала вверх:

– Глядите!

Над нами, между задним зеркалом и занавесом (где обычно были только пустые штанкеты и длинные мотки тросов), висел миллион крошечных оптических проводков, горевших ярким голубым, точно звезды. Зеркало под ногами превратилось в бесконечное ночное небо.

– Иди, – сказал мне Камило. – Слово даю, это безопасно.

Я послушно выдвинулся из кулис и опустил ногу, опасаясь, что она просто пройдет сквозь пол и я рухну. Но зеркало никуда не делось, оно было обманчиво твердым. Я осторожно дошел до середины сцены, где тесной группкой стояли мои однокурсники, глядя кто вверх, кто вниз, приоткрыв от изумления рты.

– Они сделали настоящие созвездия, – сказала Филиппа. – Вон Дракон.

Она ткнула пальцем, и Джеймс проследил за ее взглядом. Я посмотрел на мост, над которым с потолка зала свисала еще одна оптическая гирлянда.

– Глючновато, – тихо сказал Александр.

Наши отражения под нами уходили глубоко в звездную бездну. У меня неприятно заворочался желудок.

– Не спешите, – сказал Камило. – Походите. Привыкните двигаться по трехмерному полу.

Все разошлись, их медленно отнесло от меня, как рябь на поверхности озера. Что-то необъяснимое толкнуло меня за солнечным сплетением – я понял, что мне это напоминает: озеро среди зимы, когда оно еще не успело замерзнуть и в нем отражается необъятное черное небо, как портал в другую вселенную. Я закрыл глаза, чувствуя, что меня укачивает.

Последние несколько недель пронеслись стремительным вихрем, время иногда тянулось невыносимо медленно, а иногда мчалось так быстро, что мы не успевали перевести дух. Мы превратились в маленькую колонию страдающих бессонницей. Не считая занятий и репетиций, Рен редко выходила из комнаты, но чаще всего у нее ночью горел свет. Александр, когда его выписали, каждую неделю на два часа уходил к школьному психологу и медсестре и жил под угрозой исключения, в случае если он хотя бы заступит черту. В Замке за ним постоянно присматривали Колин и Филиппа, он мучился в ломке. Они мучились с ним: наблюдали, тревожились, не спали. Я спал урывками, в неурочное время, всегда очень коротко. Когда я проводил ночи внизу у Мередит, она лежала рядом холодно и тихо, но постоянно клала мне руку на спину или на грудь, пока читала (иногда часами не переворачивая страницу), возможно, просто чтобы удостовериться, что я тут. Если у меня не получалось уснуть в одной комнате, я переползал в другую. Джеймс был товарищем непостоянным. Иногда мы лежали в кроватях друг напротив друга в общей тишине. Иногда он метался и бормотал во сне. Бывали ночи, когда он, думая, что я уже уснул, выскальзывал из постели, брал куртку и ботинки и исчезал в темноте. Я никогда не спрашивал, куда он уходит, из боязни, что он не позовет меня с собой.