– Почему ты не вставишь ее в рамку и не повесишь на стену? – удивилась я.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Почему-то до сих пор не хотелось делать этого. Может быть, теперь, когда ты здесь… – Влад, не договорив, умолк и бодро заявил: – Готовить, чур, буду я сам. Ты можешь посуду мыть, если захочешь.

– Это еще почему? – возмутилась я. – Готовят обычно женщины.

– У нас в семье было наоборот, – твердо возразил Влад. – Готовил папа. Маме очень нравилась его стряпня. – Он вдруг осекся, поняв, что сморозил лишнего. Уши его по обыкновению порозовели. – Ты… прости, – проговорил он с неловкостью. – Я не хотел… насчет семьи. Как-то само вырвалось. Не обращай внимания.

Я подошла к нему совсем близко, взяла за руку. Влад не противился, он стоял передо мной, опустив глаза, как набедокуривший школьник.

– Владик, я давно хотела сказать: мы не сможем так.

– Как? – Он мельком взглянул на меня и тут же вновь уставился в пол.

– Тут не больница. Ты не сможешь делать вид, что медбрат и ухаживаешь за мной. А я… я не смогу притворяться больной.

– Как же тогда быть? – В его голосе звучала растерянность.

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Наверное, не стоит никем притворяться, нужно быть теми, кем создала нас природа: просто мужчиной и женщиной. Иначе мы все время будем попадать в двусмысленные ситуации.

Влад потихоньку сжал мои пальцы, приблизил меня к себе.

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Владик, что толку об этом спрашивать? У нас все равно нет другого выхода. Иначе мне придется уехать.

Я знала, что поступаю правильно. Не могла видеть, как он страдает, смотрит на меня тайком, когда думает, что я чем-то занята и не замечаю его взгляда. Одно из двух: надо или попытаться построить новую жизнь, или перестать поддерживать у Влада ложные иллюзии по поводу нашего будущего. Ведь что бы он ни говорил, в глубине души у него все равно жила надежда на чудо, и я это прекрасно понимала.

Влад обнял меня, сначала робко, осторожно, потом все более страстно. Я не сопротивлялась. Мне хотелось самой обнять его, приласкать, сказать, что он самый лучший, благородный, добрый и сильный, и, как никто другой, достоин счастья. Но я не могла.

Что бы я сейчас ни сделала, какие бы слова не произнесла – все было бы ложью, фальшью, обманом. Оставалось лишь молчать, доверяя себя ему, не оправдываясь, но и не сожалея ни о чем…

…Было уже совсем темно, сквозь неплотно прикрытые шторы в комнату пробивался блекловатый свет уличного фонаря. Моя голова удобно лежала на руке у Влада. Другой он заботливо натянул плед на мои голые плечи.