– Замерзла? – В темноте я отчетливо видела его улыбку, счастливую, сияющую. Подавив вздох, я ответила:

– Нисколько. Наоборот, жарко.

– Тебе сейчас ни в коем случае нельзя простужаться, – произнес Влад тоном Анфисы и бережно коснулся губами моей щеки.

– Не буду.

– Василиска, – позвал он, приглушив голос до полушепота.

– А?

– Когда-нибудь… ты полюбишь меня… ведь правда?

– Когда-нибудь обязательно, Владик. – Я ласково погладила его по волосам, стоящим на макушке жестким ежиком. – Только, прежде чем это случится, я должна… рассказать тебе правду о себе.

– Какую правду? – Влад посмотрел на меня с недоумением.

– Очень горькую и нехорошую. – Я медленно покачала головой и пошевелилась, освобождая его руку.

– Не надо, лежи, так удобно, – попросил он и убежденно добавил: – Мне все равно, что ты расскажешь.

– Тебе не может быть все равно. Ты услышишь… и выгонишь меня куда подальше. Совершенно правильно сделаешь.

– Что ты плетешь чепуху? – рассердился Влад, сгреб меня в охапку и притиснул к себе. – Куда это я тебя выгоню? Сходи в церковь лучше, если тебя обуяла жажда покаяния. Хочешь, вместе?

– Ты помнишь Миху? – вместо ответа спросила я.

– Какого Миху? – удивился он.

– Самойлова. Он жил на третьем этаже. Марина Ивановна определила испытательный срок – он до интерната воришкой был, форточником.

– Ну что-то припоминаю, правда, смутно… – признался Влад.

– Помнишь, он спер у Толика часы? Серебряные, которые принадлежали его отцу? Его за это выгнали из интерната.

– Честное слово, не помню, – виновато проговорил Влад. – Может, не будем сейчас о Толике?

– Я не о нем, а о часах. Он не воровал их.