– Это единственная истинная демократия в сегодняшнем мире, – говорил тем временем Ллойд, – и она разрушается тем, что мы называем цивилизацией.

И снова Гранта охватило чувство, что ему все это знакомо, что он все это уже видел. Быть может, он встречал Ллойда раньше? Или Ллойд напоминал ему кого-то?

Если так, то кого?

Надо уходить и подумать над этим. Во всяком случае, пора было прощаться.

– Кенрик не сказал вам, где он остановился? – спросил Грант, поднимаясь с кресла.

– Нет. Понимаете, мы не договаривались определенно о следующей встрече. Я приглашал его прийти еще раз, прежде чем он уедет из Лондона. Когда он не пришел, я решил, что он обиделся, а может, рассердился за то, что я не проявил, ну, скажем, сочувствия.

– Да, это, должно быть, явилось ударом для него. Ну, я отнял у вас массу времени, вы были чрезвычайно снисходительны. Крайне вам признателен.

– Очень рад был помочь. Боюсь только, что моя помощь совсем незначительна. Если я могу что-нибудь сделать, надеюсь, вы не преминете позвонить мне.

– Хорошо. Есть еще одна вещь, но вы уже были так любезны, что я не решаюсь просить о ней. Тем более что это немного не относится к делу.

– Что это?

– Может быть, вы одолжите мне снимок?

– Снимок?

– Снимок метеоритного кратера. Я заметил, фотография только вложена в альбом, не приклеена. Мне бы очень хотелось показать ее другу Кенрика. Обещаю непременно вернуть ее. И в отличном…

– Ну конечно, возьмите снимок. И можете не возвращать его. Я сделал его сам, и негатив хранится в соответствующем месте. Я с легкостью в любой момент могу сделать еще один отпечаток.

Ллойд вынул фотографию из альбома и вручил Гранту. Потом он спустился вместе с Грантом, проводил его до двери, поговорил о дворике, восхищение которым высказал Грант, и вежливо подождал, пока тот не подойдет к калитке, прежде чем самому скрыться в доме.

Грант развернул вечернюю газету, лежавшую на сиденье у него в машине, и бережно завернул в нее фотографию. Потом он поехал вниз к реке и по Набережной.

Родная контора, как всегда, на месте, подумал он, когда уродливая громадина замаячила в сумерках. И так же на месте оказался отдел дактилоскопии.

Картрайт гасил окурок в блюдце, на котором стояла полупустая чашка с холодным чаем, и любовался своим последним шедевром: полным набором отпечатков пальцев левой руки.

– Славно, а? – спросил он, поднимая глаза, когда тень Гранта упала на него. – По ним повесят Пинки Мэйсона.

– А что, у Пинки не было денег на пару перчаток?