– Так, меня оставили одного.

– На письменном столе в большой комнате, которая занимает почти весь второй этаж, лежит книга записей гостей. Большая, очень дорогая штука в красной кожаной обложке. Стол этот, стол номер один – я хочу сказать, что он не запирается, – стоит как раз у среднего окна.

– Ну?

– Я хочу знать, с кем у Ллойда были назначены встречи третьего и четвертого марта.

– Вы думаете, может, он ехал этим поездом, а?

– Во всяком случае, я хочу быть уверен, что его там не было. Если я буду знать, с кем у него были назначены встречи, я очень легко смогу выяснить, состоялись они или нет.

– О’кей. Это совсем просто. Я уже не дождусь этого мытья окон. Я всегда задумывался над тем, что буду делать, когда стану слишком старым, чтобы летать. Может, погляжу и займусь оконным ремеслом. Не говоря о том, чтобы поглядеть в чьи-нибудь окна.

Он ушел, веселый, явно позабывший о том, что полчаса назад настроение у него было «ниже, чем брюхо червяка», а Грант стал рыться в памяти, ища, нет ли у него с Ллойдом каких-нибудь общих знакомых. Тут он вспомнил, что еще не звонил Марте Халлард – сообщить, что вернулся в город. Пожалуй, было немножко рано – это грозило нарушить утренний сон Марты, – но Грант решил рискнуть.

– О нет, – прозвучал голос Марты, – ты не разбудил меня. Я уже наполовину съела завтрак и получила ежедневную дозу новостей. Каждый день я клянусь, что никогда больше не буду читать утренние газеты, и каждое утро эти приносящие один вред штуки лежат тут и ждут, чтобы их открыли, и я их открываю. Это нарушает у меня выделение желудочного сока, заставляет затвердевать сосуды, а мое лицо опадает с глухим стуком, в пять минут разрушая плоды трудов Айши ценой в пять гиней, – но я должна получить свою ежедневную порцию яда. Как ты, дорогой? Поправился?

Марта выслушала ответ Гранта, не прерывая его. Одной из самых очаровательных черт характера Марты была ее способность слушать. У большинства приятельниц Гранта молчание означало лишь то, что они готовят следующий монолог и только ждут очередной удобный момент, чтобы произнести его.

– Приходи сегодня к ужину. Я буду одна, – сказала Марта, выслушав рассказ про Клюн и про выздоровление.

– Давай в начале следующей недели, если ты не против. Как идет пьеса?

– Знаешь, дорогой, она шла бы гораздо лучше, если бы Ронни время от времени отходил в глубину сцены и говорил, обращаясь ко мне, а не к зрителям. Он заявляет, что это подчеркивает отличие персонажа от штампа, все время торчит перед рампой и утверждает, что так заставляет первые ряды пересчитывать его ресницы, но сама-то я думаю, что это просто отрыжка его работы в мюзик-холле.