Сердце его тихонько дрогнуло.

– Женевьева, Женевьева, – с нежностью произнес он, – Женевьева… обещание, которое я дал твоей умирающей матери, тоже исполняется… Женевьева, великая герцогиня… А я – подле нее, в тени, оберегаю ее счастье… и добиваюсь осуществления великих комбинаций Люпена.

Рассмеявшись, он скрылся за купой деревьев, стоявших слева от аллеи, и пошел вдоль густой чащи. Он добрался до замка так, чтобы его нельзя было заметить из окон гостиной и больших комнат.

Ему хотелось увидеть Долорес прежде, чем она его увидит, и, как в случае с Женевьевой, он несколько раз произнес ее имя, но с волнением, удивившим его самого:

– Долорес… Долорес…

Украдкой он проследовал по коридорам и вошел в столовую. Из этой комнаты в зеркало можно было увидеть половину гостиной.

Он подошел поближе.

Долорес возлежала в шезлонге, а Пьер Ледюк, стоя перед ней на коленях, с восторженным видом смотрел на нее.

Карта Европы

Карта Европы

I

Пьер Ледюк любил Долорес!

Люпена пронзила глубокая, острая боль, словно нанесли удар самим основам его жизни, боль такая сильная, что он ясно понял – и это было в первый раз, – чем стала для него Долорес, постепенно, так, что он этого не осознавал.

Пьер Ледюк любил Долорес и смотрел на нее так, как смотрят, когда любят.

Люпен почувствовал в себе слепую, неистовую жажду убийства. Этот взгляд, взгляд любви, обращенный на молодую женщину, этот взгляд приводил его в бешенство. У него возникло ощущение великого безмолвия, окутавшего молодую женщину и юношу, и в этом безмолвии, в неподвижности поз не оставалось ничего живого, кроме этого взгляда любви, этого немого и сладострастного гимна, которым глаза выражали всю страсть, все желание, воодушевление и порыв одного существа к другому.

И Люпен тоже смотрел на госпожу Кессельбах. Глаза Долорес оставались невидимы под опущенными веками, ее шелковистыми веками с длинными черными ресницами. Но как она чувствовала этот взгляд любви, который искал ее взгляда! Как она трепетала под неосязаемой лаской!

«Она любит его… она его любит, – подумал Люпен, сгорая от ревности. И когда Пьер позволил себе какое-то движение, вспыхнул: – О несчастный! Если он осмелится коснуться ее, я убью его».

Вместе с тем, отмечая расстройство своего разума и стараясь побороть его, он размышлял:

«До чего же я глуп! Как ты, Люпен, мог дать себе волю!.. Послушай, вполне естественно, что она его любит… Да, разумеется, тебе показалось, будто ты угадал в ней некое чувство при твоем появлении… некое волнение… Трижды идиот, ты ведь всего-навсего бандит, вор… в то время как он, он – герцог, и он молодой…»