Он потянулся за салфеткой на тумбочке и высморкался. Будто слон протрубил. Еще там стояла кружка с соком, ее он тоже выпил.
– Как ты здесь оказалась? – спросил он.
– Приехала на поезде, – ответила она. – Машины у нас нет.
– С какого вокзала?
– Стокгольм. Я живу там. У меня есть дочь. Так что ты теперь у нас дядя, Улоф. Хочешь взглянуть?
На экране телефона появился снимок подростка.
– Папа… – начал было Улоф, потому что чувствовал, что должен это сказать.
Это слово. Оно давило ему на грудь, словно валун, так что он не мог вздохнуть.
– Какая же все-таки удача, что ты приехал туда, – тут же подхватила Ингела, – что именно ты нашел его. Ты узнал, что там на самом деле произошло?
– Это была соседка.
Он почувствовал облегчение, когда узнал об этом. Пустоту. Больше его не станут запирать.
– Ты как, в состоянии сейчас говорить о похоронах?
Улоф кивнул, но говорила все равно в основном Ингела. О том, что Свен зарезервировал себе место на кладбище в Бьертро, но вряд ли хотел звать священника. Улоф подумал о маминых похоронах и о том, что он на них не поехал. Сидел и перечитывал ту открытку с указанием времени и места и рекомендацией насчет светлой одежды и пытался представить себе, что произойдет, если он окажется там и все эти чужие лица повернутся к нему, и, возможно, знакомые лица тоже.
Потом сестра заговорила о письмах, которые нашла в его пожитках, и он почувствовал, что сердится на нее за то, что она была там и рылась в его вещах.
– Почему ты никогда не отвечал на мамины письма? – спросила Ингела.
– Я не очень хорошо умею писать, – уклончиво ответил Улоф, после чего воцарилась тишина.