— А вы интересуетесь жизнью обиженных и оскорбленных? Или сами себя к обиженным и униженным причисляете?

— Скорее интересуюсь, чем причисляю, — Пашков снова уткнулся в брошюру. — Вот интересно, послушайте. Пишет одинокая пенсионерка, бывшая преподавательница французского языка. У нее была просторная двухкомнатная квартира в центре Москвы, окнами на бульвар. Она пишет: «Однажды ко мне пришел очень вежливый молодой человек, прекрасно одетый, с хорошими манерами. Он предложил обменять мою квартиру в центре на квартиру большей площади в районе Бутово. „Прекрасный зеленый район, много воздуха и солнца. Уверен, там вам будет лучше“, — сказал он улыбаясь. Я поблагодарила за заботу, посмеиваясь в душе, и ответила, что солнца мне и здесь хватает, а лишняя площадь тем более не нужна.

Молодой человек извинился за беспокойство и попрощался. На следующее утро, когда я возвращалась из молочного магазина, в парадном меня остановил незнакомый молодой человек, небритый и, как мне показалось, подвыпивший. „Ты еще не переехала в Бутово?“ — заорал молодой человек и ударил меня кулаком в ухо. Удар был такой силы, что я потеряла сознание. До квартиры меня довели соседи. Они посоветовали обратиться в милицию, но я, конечно же, никуда не пошла.

На следующее утро опять пришел вежливый молодой человек в костюме и снова настойчиво советовал переехать в Бутово. В это время под окном на бульваре разминался мой обидчик. Он размахивал над головой черенком от лопаты, делал выпады, отжимания от скамейки. На этот раз я оказалась сговорчивее. Я подписала все бумаги и уже на следующий день меня перевезли на новое место.

Мое новое жилье — небольшая однокомнатная квартира рядом с железнодорожным полотном. Днем и ночью под окном идут и идут составы, и нет конца и счета этим поездам. Но шум железной дороги меня особенно не беспокоит, на одно ухо после той памятной встречи в парадном я почти не слышу. Вчера ко мне опять приходил тот вежливый молодой человек. Впрочем, теперь от его вежливости ничего не осталось.

Он сообщил, что мне предстоит новый переезд, на этот раз в деревню и предложил подписать заявление. Он дал мне два дня на сборы пожитков. Теперь я хожу из комнаты в кухню и обратно. Не знаю, что делать. Знаю только, что ни в какую деревню я не поеду». Конец письма.

Пашков закрыл брошюру, сложил ее вдвое и спрятал в карман.

— А там в самом конце еще есть приписка: «Какая же я была дура».

— Очень поучительно, — сказал Сайкин. — По моим наблюдениям, каждый человек рано или поздно хватается за голову с криком души: какой же я был дурак или дура. Лучше, когда это происходит в молодые годы. Есть возможность переиначить жизнь, что-то исправить. Хуже, когда дело к старости. Я думаю, в своих бедах виноват сам человек, а не обстоятельства. Вот сейчас поворот.