— Наступило время шумных развлечений, — сказал Сайкин, загоняя патрон в ствол.

— У нас на центральной усадьбе в прошлом годе пожар был через это баловство, — сказал дед Матвей, оборачиваясь к Пашкову. — Как горело, спасу нет. Трех домов как не бывало. Пожарники не доехали. Дело осенью, дорогой застряли. Механизатор в дому сгорел. По пьянке, — дед Матвей задумался. — Много добра сгорело. Собака сгорела с будкой вместе. Цепь короткая совсем. Отвязать побоялись, огонь близко. Так она и сгорела. Выла только сильно, в дальней деревне слышно было, так выла. Здоровая собака была. Надо ее пристрелить было, раз отвязать не смогли. Да ружья не нашлось. У нас ведь пожарные не как в городе ездят. Наши пожарные когда доедут, а когда и не доедут. Зимой еще доедут, а осенью нипочем не доедут.

— Дед, а может, тебе не нужно банщиком становиться?

Сайкин, держа в зубах свернутую дедом козью ножку, рассматривал ракетницу, словно видел ее впервые.

— Может, пустим тебя по пожарной линии? Будешь начальником пожарного депо. Форма, лычки, спецпаек, жалованье хорошее. Люди пожарных уважают. Сделаем о тебе очерк в газете, корреспондента я к тебе хорошего пришлю. «Огненных дел мастер» очерк будет называться. Или так: «Укротитель свирепого пламени». Вот еще лучше: «В горящую избу войдет». И твоя фотография. Ты в блестящей каске и с усами.

— Не, — замотал головой дед. — Поздно мне в укротители. Пусть кто помоложе тушит. Я огня боюсь.

— Да тебе к огню и близко подходить не надо, будешь сидеть на каланче и оглядывать бдительным оком родные окрестности, не горит ли где, — Сайкин приставил ладонь ко лбу и завертел головой. — Бдеть будешь. Чуть что: машина на выезд.

— Велика радость на крыше сидеть с биноклей, — вздохнул дед Матвей. — Дождь, снег, а ты сиди на крыше. Нет, не пойду в пожарку, сказано, не пойду.

— Ну ладно, будем считать, укротитель огня из тебя не получился.

Сайкин снова взял ракетницу, раздавил в банке окурок.

— Жаль, может, спас бы кого. Собаку из горящей будки вынес.

* * *

Взяв самогонную бутыль за горлышко, он наполнил три рюмки и предложил тост за творческое долголетие деда Матвея. Польщенный вниманием Матвей сперва пустил по щекам две крупные прозрачные слезы и сказал, что без старухи ему два последних года жить невмоготу. Сайкин, чтобы успокоить деда, пообещал отдать ему ящик тушенки, стоявший в багажнике машины, и в придачу ракетницу.

— За тушенку — спасибо, — сказал дед Матвей, ободрившись. — А то уж не помню, когда мясо ел. А ракетницу твою не возьму. На кой мне ракетница?

— Эх, дед, ничего-то ты не понимаешь.