— Но ведь ради вас он все это проделал? — Брауде по-прежнему держал руку в кармане.

— Не скрою, ради меня, но я бы никогда не согласился на такую акцию.

— Ну сейчас можно говорить все что угодно, — скривился Брауде.

— Ваше дело, верить мне или нет! — холодно ответил Каламатиано. — Но помимо амбиций, симпатий и антипатий существует элементарная логика: не будет вас, Тракман на вдет другого, более опытного, ловкого и осторожного. А вы меня устраивали хотя бы потому, что я вас уже знал в лицо и особых хлопот вы мне не доставляли, извините за столь неприятное признание. А теперь, сударь, можете делать все, что вам заблагорассудится!

Ксенофон Дмитриевич отважно бросил в лицо Брауде эти слова и почувствовал, как тот засомневался. Каламатиано посмотрел на часы: почти половина третьего, надо ехать. Он поднял руку и остановил извозчика.

— Прощайте, капитан!

Ксенофон Дмитриевич залез в пролетку, спиной ощущая ствол револьвера, направленный на него. Брауде мог выстрелить в любую секунду, но, видимо, это признание все же заставило его призадуматься.

— Мы еще встретимся! — выкрикнул ему вслед Павел.

28

28

Без пяти три все были уже на месте, собравшись в гостиной генконсульства. Пул обставил собрание своеобразной вечеринкой памяти бывшего генконсула Мэдрина Саммерса, по случаю которой якобы и были приглашены гости. Он выставил на стол бутылки с виски, его помощники сделали бутерброды, чтобы придать встрече сразу же как бы неофициальный характер и снять все подозрения. И приглашения конкретным лицам были разосланы под этим же соусом. Случилась лишь одна непредвиденная неувязка: узнав, что Девитт Пул организует вечер памяти Мэдрина Саммерса, к трем часам без приглашения приперся и Рене Маршан, увязавшись за полковником Анри Вертсмоном. В свое время Саммерс помог Маршану связаться с одним солидным нью-йоркским издательством, которое купило права на французскую книгу Маршана и издало ее на английском языке. Книга имела определенный успех в Америке. Маршан получил неплохой гонорар и с той поры относился к Мэдрину с нескрываемой симпатией. Поэтому, услышав о вечере памяти, он непременно захотел прийти, чтобы сказать несколько теплых слов о бывшем московском генконсуле. Напрасно Вертемон пытался намекнуть Маршану, что это деловое совещание, на которое приглашены лишь конкретные лица, Маршан со свойственным ему самомнением и слушать ничего не захотел.

— Я приду и пусть меня выгонят! — амбициозно заявил он.

Пул вызвал к себе в кабинет Каламатиано.

— Что будем делать с этим газетчиком из «Фигаро»? — раздраженно спросил Девитт. — Он, кажется, до сих пор еще симпатизирует Ленину?