Каламатиано, покидая многолюдную набережную, видел, что Брауде не спеша идет за ним метрах в пятнадцати, и удивлялся тому, сколь самоуверен бывший капитан, видимо посчитавший, что с бородой и в цивильном костюме узнать его невозможно.

Ксенофон Дмитриевич вел его по направлению к консульству, ругая себя за беспечность. Теперь оставалось только гадать: знает ли этот настырный капитанишка дом, где остановилась его семья и с какого времени он следит за ним. В кармане пиджака лежала коробочка со жгучим порошком красного индийского перца: Каламатиано не расставался с ней в последние недели, предчувствуя, что она может понадобиться.

Они вышли на старую самарскую улочку, застроенную одно-двухэтажными каменными и деревянными домишками. В этот вечерний час улица была пуста, и Ксенофон Дмитриевич чуть прибавил шаг, перестав оборачиваться и чувствуя, что Брауде идет позади на расстоянии ста — ста пятидесяти шагов. У старого деревянного сарая он свернул вправо, в узкий проход между его стеной и плотным забором. Солнце, садясь, светило ему в спину, и тень двигалась по темно-серому забору впереди него метра на полтора.

Зайдя за угол сарая, Каламатиано остановился, вытащил коробочку и открыл крышку. Даже не наклоняясь, он ощутил столь резкий запах, что мгновенно заслезились глаза, и Ксенофон Дмитриевич отвел руку с перцем в сторону. Теперь оставалось только ждать своего филера.

Дорожка вдоль сарая была посыпана мелким речным камнем, и Каламатиано сразу же услышал шаги, едва Брауде вступил на нее. Капитан держал в руке револьвер, не спеша даже снимать предохранитель, ему хотелось сказать на прощание несколько теплых слов американцу, чтобы отмщение запомнилось хоть в последние секунды и ему. Этот грек решил, что он вершитель людских судеб и за деньги может ими распоряжаться: отправить невинного человека на расстрел, а другого облагодетельствовать. Но судьба переменчива, и теперь он, Павел Брауде, свершит ее жестокий приказ, и обидчик жестоко поплатится за свое вероломство. Капитан даже убыстрил шаг, боясь, что пронырливый грек ускользнет от него.

Яркая тень выдвинулась на заборе. Ксенофон Дмитриевич отмерил ровно полтора метра и резким движением сыпанул порошок прямо в лицо Брауде. От неожиданности и боли капитан даже не смог спустить предохранитель, выронив тут же револьвер, схватился за лицо, ощущая, как оно точно пылает огнем. Резкая невыносимая боль скрутила его, он упал в траву, завыл, закрутился волчком, не зная, как от нее избавиться, но Каламатиано уже рядом с ним не было. Подняв револьвер, он выскочил снова на улицу и быстрым шагом двинулся в обратную сторону, сочувствуя бедному капитану и проклиная его глупую гордыню, которая привела его к столь неважному финалу.